Иван Павлович опустился на колени, держась за фальшборт. Голова гудела, во рту был привкус крови — из разбитой губы, кажется. Он потрогал затылок — пальцы стали липкими, но крови было немного, царапина.

— Вы тут? — окликнул матрос с фонариком, выходя из темноты. — Товарищ доктор? Это вы?

— Я, — ответил Иван Павлович, поднимаясь. Ноги дрожали. — Всё в порядке. Поскользнулся.

— Темно же, — посочувствовал матрос. — Фонари бы зажгли здесь. Капитан велел, да всё руки не доходят.

— Зажгите, — хрипло сказал доктор, оглядываясь. Нападавшего и след простыл.

Он разжал ладонь. В ней остался клок плотной тёмной ткани — оторванный от пиджака или куртки. Слишком темно, чтобы разглядеть цвет. Но на ощупь — что-то дорогое, тонкое. Не роба, не телогрейка.

Матрос ушёл за фонарём. Иван Павлович шагнул к борту, перегнулся через фальшборт, глядя в воду. Там, в чёрной глубине, отражалась только его собственная бледная тень.

Вот тебе и уединился…

Прижимая к груди клок ткани, Иван Павлович побрёл к капитанской каюте, пошатываясь и придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть.

— Войдите, — раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за столом, перед ним — остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев доктора, Буров поднялся было, но Иван Павлович взмахнул рукой:

— Сидите, Степан Лукич. Всё равно сейчас сядем.

Он опустился на стул, положил на стол оторванный клок ткани. Буров перевёл недоуменный взгляд с окровавленной губы доктора на этот лоскут, потом снова на лицо Ивана Павловича.

— Что случилось?

— На меня напали. На корме, там, где фонарей нет. Ударили по голове, пытались сбросить за борт. Или застрелить, не понял — пистолет приставляли к виску.

Буров побледнел, насколько может побледнеть обветренный волгарь.

— Кто? Видели негодяя?

— Темно было. Только силуэт. Средний рост. Вот, пожалуй, и все, что могу сказать. Признаться, не ожидал.

— А это? — капитан кивнул на лоскут.

— Схватил, когда вырывался. Ткань дорогая, тонкая. Не роба, не телогрейка. Пиджак или пальто.

Буров взял лоскут, повертел в руках, понюхал — словно это могло что-то дать.

— Дорогая, говорите? — переспросил он задумчиво. — Стало быть, не матрос и не кочегар. И не те рабочие, что в третьем классе едут.

— Не похоже, — согласился Иван Павлович. — Ткань добротная, почти как… — он запнулся, вспомнив, — да почти как мой твид, но темнее, плотнее. Такое пальто или пиджак не каждый купит.

Буров отложил лоскут, встал, прошёлся по каюте. Потом остановился у иллюминатора, за которым клубилась непроглядная ночь.

— Ну, вот и дождались, Иван Павлович, — сказал он глухо. — Убийца нервничает.

— Я тоже так думаю, — кивнул доктор. — Мы слишком близко подошли. Он понял, что мы идём по следу, и решил убрать того, кто ведёт расследование.

— Вас, — уточнил капитан. — Вас решил убрать. Потому что вы врач, потому что вы нашли яд во рту у американца, потому что вы задаёте вопросы, осматриваете людей, собираете информацию. А значит…

— А значит? — спросил Иван Павлович, не дождавшись ответа от Бурова.

— А значит мы уже встречались с убийцей.

— С чего вы так решили?

— А с того, что он понял, что мы идем по следу, когда задавали вопросы.

— Не обязательно. Мы могли напрямую его и не спрашивать. А о допросе он узнал из рассказа кого-нибудь. Те же военные могли за игрой сболтнуть — мол, доктор при осмотре много лишних вопросов задает. Или вовсе подслушать, незаметно где-нибудь стоял в коридоре, подслушивал. «Амазонка» — не такое уж большое судно, слухи распространяются быстро.

Он вернулся к столу.

— И что же теперь? — спросил доктор, потирая ушибленную голову.

— Теперь я не пущу вас одного на палубу, Иван Павлович. И в коридоры тоже не пущу. И вообще никуда без сопровождения.

— Степан Лукич, я же не ребёнок…

— И не спорьте, — отрезал Буров. — Вы мне нужны живым. Поняли? Если с вами что случится, я сам себе этого не прощу. И расследование встанет. А убийца, может быть, так и уйдёт. Нижний не за горами, а мы до сих пор не знаем, кто отравил американца.

Иван Павлович хотел возразить, но прикусил язык. Капитан был прав.

— Хорошо, — сказал доктор. — Сопровождение так сопровождение. Но тогда и вы, Степан Лукич, будьте осторожны. Убийца может ударить и по вам.

— Меня ему не достать, — усмехнулся Буров, но усмешка вышла невесёлой. — Я на мостике или в каюте. А вы по всей «Амазонке» мотаетесь — то к больным, то осмотр проводите, то свидетелей допрашиваете. Вы — на виду. Поэтому вы — мишень.

Он помолчал, потом спросил:

— Этот клок… что с ним делать?

— Спрячем, — ответил Иван Павлович. — В Нижнем передадим следователям. Ткань дорогая — может быть, кто-то из пассажиров узнает. Или по ниткам определят, где куплена.

— А пока — молчок?

— Пока — молчок, — кивнул доктор. — Никому ни слова. Завтра продолжим искать, но осторожнее. И я — только с вами или с кем-то из ваших проверенных людей.

Буров протянул руку через стол.

— Давайте слово, Иван Павлович. Что не будете геройствовать.

Доктор пожал жёсткую, горячую ладонь.

— Даю слово, Степан Лукич. Здоровье мне ещё нужно — жена ждёт.

— Вот, — капитан кивнул, отпуская руку. — О ней и думайте. А убийцу мы найдём. Обязательно найдём.

— Спасибо, Степан Лукич.

— Не за что, — ответил капитан. — Постойте, вижу, что голова болит у вас.

— Болит, — кивнул доктор.

— Сейчас. Есть у меня лекарство.

Капитан полез в тумбочку, достал початую бутылку из мутноватого стекла, налил в чистый стакан примерно на два пальца.

— Пейте, Иван Павлович, — сказал он, протягивая. — Водка. Обезболивающее. Самое лучшее средство.

— Да я…

— Пейте и не припирайтесь. Лучше спать будете.

Доктор хотел было отказаться — профессиональная привычка, — но голова гудела так, что звон в ушах мешал слышать собственные мысли. Он взял стакан, выпил залпом. Обожгло горло, растеклось теплом по груди, и боль в затылке действительно стала чуть глуше, отодвинулась куда-то на задний план.

— Ещё? — спросил Буров.

— Хватит, — Иван Павлович поставил стакан на стол. — Спасибо.

Капитан уже собрался сказать что-то ещё, но в дверь постучали — резко и требовательно.

— Кого там еще недобрая несет?

— Товарищ капитан! — раздался голос матроса. — Товарищ капитан, срочно!

— Войди, — Буров нахмурился.

Матрос распахнул дверь — лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.

— Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал — срочно, Ермолину плохо.

— Какому Ермолину? — не понял капитан. — Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?

— Ага, он самый! — кивнул матрос.

В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым — Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.

Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что случилось? — Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина — жёг, как печка. — Температура?

— Тридцать девять и восемь, — ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. — Мерял дважды.

— Как это может быть? — Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…

— Не знаю, Иван Павлович, — Ланской развёл руками. — Я зашёл проведать — ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я — градусник. И вот.

— Температура подскочила за двадцать минут? — Буров стоял в дверях, сдвинув брови. — Так бывает?