— Согласен. — Буров вернулся к столу, сел. — Но сами понимаете, военные — народ особый. Просто так допрашивать их нельзя. Они к нам не относятся. Не в нашем подчинении. Могут послать.

— А вы пригласите их в гости. Для разговора. Как капитан судна — с командирами. Обмен мнениями.

— Попробую. — Капитан усмехнулся. — Но завтра утром. Сейчас уже поздно.

Он помолчал, закурил новую самокрутку.

Иван Павлович поднялся.

— Тогда до завтра, Степан Лукич. Завтра поговорим с военными.

— Давайте, доктор, — капитан кивнул. — Давайте. Вы же знаете. Время не ждёт.

Утром сгустился туман. Седой, похожий на вату, он окутал «Амазонку». Не видно ни реки, ни тем более берегов.

Иван Павлович поднялся рано. Ланской еще спал, уткнувшись носом в подушку и мерно посапывая. Доктор наскоро умылся, оделся и вышел на палубу.

Влажный, холодный воздух неприятно остудил спину, обволок лицо. Где-то в тумане закричала невидимая птица — резко, тревожно, словно предупреждала об опасности. С палубы доносились голоса матросов — перекликались, проверяли швартовы.

— Доброе утро, Иван Павлович! — окликнул его Якименко. Парень стоял у фальшборта с кружкой горячего чая, пар поднимался над жестяным краем. — Чай будете? У меня тут чайничек. Горяченький.

— Спасибо, Ефим. Не откажусь.

Якименко подал кружку. Чай оказался крепким, сладким — согрел сразу.

— Как там наши больные? — спросил Ефим. — Тифозные?

— Без изменений. Температура держится, но пока хуже не становится. Раненый кочегар пришел в себя вчера под вечер.

— Слава богу, — Якименко перекрестился и тут же смутился. — Тьфу ты, привычка деревенская. По-старому еще. А тот, второй… Николаев? Так и не нашелся?

— Нет.

— Плохо, — парень покачал головой. — Очень плохо.

Иван Павлович допил чай, вернул кружку.

— Ефим, ты слышал что-нибудь про карточную игру в вечер смерти американца?

— Слышал. Бабы болтали. А что?

— А что именно болтали?

— Да разное. Кто-то говорил, что этот, адъютант комдива, здорово проигрался. Чуть ли не все командировочные спустил. И будто бы он на Симмонса зуб имел. Только я в эти сплетни не верю, Иван Павлович. Адъютант, он при командире, человек подневольный. Ему бы скандалов не надо.

— Разумно, — кивнул доктор. Но про себя подумал, что проверить все равно стоит.

— Пойду, — сказал Ефим, допивая чай, — мне к механику нужно.

Якименко ушел. Иван Павлович отправился к капитану.

Буров уже проснулся и сидел за столом с неизменной самокруткой. Перед ним лежал список — судовая роль, подчеркнутые фамилии.

— Доброе утро, Степан Лукич.

— Здравствуйте, Иван Павлович. Садитесь. Ну что, попробуем разговорить этих игроков?

— Попробуем, — кивнул доктор.

— Под видом медицинского осмотра и поговорим. Только нее всех сразу. Сначала с комиссаром поболтаем. Он человек бывалый, умный. С ним проще будет.

— А адъютант?

— Адъютанта оставим на потом, так сказать на закуску. С ним нужно аккуратнее. Молодой, горячий. Может, ни в чем не виноват, а нагрубить — нагрубит. Распалится — толку не будет.

— Хорошо. Когда пойдем?

— Сейчас. Я уже послал матроса — пригласить товарища Ратникова сюда. Сказал — для консультации по поводу карантина и порядка на судне. Официально. Вы уж поддержите меня, для виду осмотрите его, сердце послушайте, прочие дела медицинские.

— Это сделаем.

Ждать пришлось недолго.

Комиссар Михаил Федорович Ратников вошел в капитанскую каюту спокойно, с достоинством. Это был человек лет сорока пяти, невысокий, плотный, с аккуратно подстриженной бородкой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Тужурка на нем была хоть и потертая, но чистая, выглаженная, сапоги начищены до блеска.

— Звали, товарищ капитан? — спросил он, оглядываясь. Увидел доктора, кивнул. — И вы здесь, Иван Павлович. Что-то случилось?

— Ничего особенного, товарищ Ратников, — Буров указал на стул. — Присаживайтесь. Доктор Петров проводит профилактический осмотр пассажиров — все-таки карантин, тиф. Решили начать с военных, как с организованной группы. Так сказать, показательный пример остальным.

— Понимаю, — комиссар сел, положил руки на колени. — Дело нужное. Что от меня требуется?

— Для начала — ответить на несколько вопросов. О самочувствии, контактах, — Иван Павлович открыл саквояж, достал блокнот и карандаш. — Как спалось? Нет ли утомления, головной боли, тошноты?

— Спал нормально. Голова не болит. Тошноты нет, — четко ответил Ратников.

— Аппетит?

— Нормальный. На завтрак ел кашу с маслом, — он повернулся к капитану, улыбнулся6 — Не в укор, конечно, но каша немного подгорела. Впрочем, вполне себе вкусная.

— С поварами нынче туго, — буркнул Буров. — особенно на флоте.

— Отлично, — произнес Иван Павлович. — Давайте измерю давление.

Доктор достал прибор, закатал рукав тужурки комиссару. Тот послушно протянул руку.

— Скажите, Михаил Федорович, — как бы между делом спросил Буров, пока Иван Павлович нагнетал воздух. — Вы вчера в бильярдной были?

— Был. Некоторое время. С Ермолаем Ивановичем, с адъютантом.

— И задержались там допоздна?

— Не очень. Часов до одиннадцати, наверное.

— Американского инженера там видели?

— Видел. Он играл в карты с Павлом, с адъютантом нашим.

— И как игра? — капитан небрежно поправил фуражку.

Ратников чуть помедлил.

— По-разному. Павел — парень горячий. Проиграл немного, погорячился. Сказал лишнее. Но потом извинился.

— Извинился? — переспросил Буров. — Значит, конфликт был?

— Не конфликт, а так… мелкая размолвка. Словесная перепалка. Кто за карточным столом не ссорится? Павел молодой, самолюбивый. Проиграть иностранцу для него обидно. Но все закончилось хорошо.

— Так значит, драки не было? — уточнил капитан.

— Что вы! Какая драка? Пожали друг другу руки и разошлись.

— А вы, Михаил Федорович, — спросил Иван Павлович, отпуская манжету тонометра, — не замечали за адъютантом какой-нибудь… нервозности? После игры?

— Было немного, — признал комиссар. — Но это понятно. Деньги проиграл. Командировочные. Придется, поди, занимать теперь до получки. Кто ж этому радуется?

— Он что-нибудь говорил? Угрожал? — как бы невзначай поинтересовался Буров.

— Нет, — твердо ответил Ратников. — Что вы, товарищ капитан. Павел — военный человек, дисциплинированный. Сказал сгоряча за столом про нечестную игру, но тут же извинился. Больше ничего не говорил. И уж тем более — не угрожал.

— А после игры, — Иван Павлович делал вид, что записывает показатели давления, — вы не видели, куда пошел Симмонс?

— Он ушел спать. Сказал, что устал и хочет отдохнуть.

— А Праскухин?

— Вышел покурить. Вернулся через несколько минут, сел за столик, выпил коньяку… Я, честно говоря, не следил. Мы с комдивом обсуждали свои дела, — Ратников вдруг задумался. — Только я совсем не понимаю, как это все относится к медосмотру?

Буров замешкался, но помог Иван Павлович.

— Относится, и напрямую, Михаил Федорович, — уверенно произнес он. — Играли допоздна, а это значит не выспались. А отсутствие или нехватка сна очень сильно влияют на организм. К тому же сама игра — это нервы. А все болезни, как известно из-за чего? Правильно — из-за нервов. А человек проигрался — наверняка нервничал.

— Понятно, — кивнул Ратников, закуривая. — Теперь понятно. Это вы верно, Иван Павлович, говорите. Все болезни из-за нервов. Вы вот думаете, что раз я военный человек, то и нервы у меня железные? Ведь многие так думают. А это не так.

Ратников усмехнулся.

— Какие там железные! Вот, к примеру, в восемнадцатом году было дело. Под Царицыном.

Он расстегнул верхнюю пуговицу тужурки — словно ему стало душно.

— Мы тогда отступали. Деникин наседал, сил у нас почти не осталось, снарядов — кот наплакал. Я тогда комиссаром полка был. И вот, получаю приказ: держать позицию любой ценой. Любой ценой, — повторил он с нажимом. — А у меня в полку — триста штыков. Триста. И пулемет один, и тот на ладан дышит. А против нас — бригада отборная, с артиллерией.