— Как звать-то тебя? — спросил он мягко.

— Мишка, — парень вытер нос рукавом. — Михаил Морозов.

— Слушай, Мишка, — Буров опустился на корточки, заглянул парню в глаза. — Ты не бойся, дрожишь вон весь. Мы тебя не тронем. Так уж и быть, довезем тебя до Нижнего, а там… там уж будь что будет. Может, в детприёмник, а может, и на завод устроишься.

— Спасибо!

Буров обернулся к Трегубовичу. Тот стоял, опустив голову, и молчал.

— А ты, Савелий, — сказал капитан, и голос его стал жёстче, — дурак. Если б сразу сказал, не пришлось бы этого мальца в гальюне прятать. И котелок свой дурацкий… Тоже мне, подпольщик.

— Виноват, товарищ капитан, — тихо сказал Трегубович. — Не подумал. Пожалел парня. Он же земляк мой. И мать его, Царство ей Небесное, с моей мамкой дружила. Рядом жили. Как увидел его в шлюпке, так сердце и сжалось. Решил помочь. А там… там уже и не знал, как сказать.

— Понятно, — Буров махнул рукой. — Разберемся. А сейчас все за мной. И ты, Мишка, давай тоже.

Вся процессия двинулась на камбуз. Кок, заслышав шум, уже зажигал лампу, ворчал что-то про ночных визитёров. Увидев исхудавшего парня, только вздохнул, покачал головой и полез доставать из печи тёплые щи.

Мишка ел жадно, с хлюпаньем, проливая на стол и давясь. Трегубович сидел рядом, молчал.

— Степан Лукич, — тихо сказал Иван Павлович, отведя капитана чуть в сторонку. — Что с ним будете делать?

— В Нижнем — в детприёмник, — ответил капитан. — Там разберутся. Может, и впрямь на завод устроят. Парень он крепкий, жилистый, при деле будет.

— А с Трегубовичем?

— А что с ним? — Буров пожал плечами. — Доброе дело сделал. Пусть работает. Я его и не наказывал бы, если б не дурацкий котелок. Вот пусть за это теперь за этим беспризорником и следит. Под его ответственность. Ладно, пронесло.

Доктор кивнул, отошёл. Посмотрел на Мишку — тот уже доедал вторую тарелку, облизывая ложку. Глаза уже не бегали испуганно, а смотрели с сытым, усталым спокойствием.

— Доктор, — позвал Трегубович. — Вы посмотрите его? Вдруг заболел? Он же в шлюпке-то ночевал. Сыро, холодно…

— Хорошо, — согласился Петров. — Сейчас закончит есть — зайдём в медкабинет.

Он отошёл к двери, встал рядом с Буровым. Капитан докурил, бросил окурок за борт.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталая усмешка. — Вместо убийцы — беспризорника нашли. Вот тебе и свет в гальюне.

— Всё равно, — ответил доктор. — Хорошо, что нашли. Живой. Не замёрз, не заболел.

— Это да, — согласился капитан. — Ладно, я спать. Утро завтра тяжёлое. Комдива с адъютантом допрашивать. Вам, доктор, после ужина заходите.

Они разошлись. Иван Павлович проводил парня в медкабинет, осмотрел, прослушал — ничего, только лёгкий кашель, горячей смеси выпить и в койку.

Мишка спал уже сидя на стуле, когда Петров вернулся к нему с пузырьком лекарства. Пришлось разбудить. Парень выпил лекарство и Иван Павлович проводил его до комнатки Трегубовича, где тот уже стелил ему постель.

Иван Павлович уже взялся за скобу двери своей каюты, когда сзади послышались торопливые шаги и знакомое визгливое собачье дыхание.

— Доктор! Доктор, ради Бога, подождите!

Он обернулся. Ермолина, Анастасия Ивановна, почти бежала по коридору, прижимая к груди болонку. Шляпка съехала набок, вуаль болталась, щёки пылали. Не иначе, обыскалась его по всему пароходу.

— Анастасия Ивановна, — устало сказал Петров, — если вы опять насчёт ареста вашего мужа, то я не уполномочен…

— Да не об аресте! — перебила она, вставая напротив и тяжело дыша. — О муже, доктор, о муже! С ним беда!

— Что случилось?

— Живот у него, — она приложила свободную руку к своему пышному бюсту, изображая боль. — Схватило, доктор! Лежит, стонет, места себе не находит. Я к капитану — он и слушать не хочет. Говорит — притворяется, чтобы ареста избежать. А я вам говорю — не притворяется! Он белый как простыня, и весь в поту. Вы ж врач, вы должны посмотреть!

Иван Павлович поморщился. Ермолин — тот самый толстяк, который вместе с Лобзиковым и другими «бунтовщиками» подписал петицию, а потом вёл себя громче всех. Притворяется ли он, чтобы его выпустили из курительного салона, или ему и вправду плохо? Больше похоже на симуляцию. Иван Павлович знал таких кадров. Как только запахнет жаренным, они и не такое сыграть смогут.

— Анастасия Ивановна, — сказал он осторожно, — вы же понимаете, я не могу просто так зайти к арестованному без разрешения капитана.

— А вы попросите! — она схватила его за рукав. — Вы человек из Москвы, он к вам прислушивается. Попросите, доктор! Ведь помрет, муж мой! На вашей совести будет!

Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина — сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!

— Хорошо, — сказал он, высвобождая рукав. — Идёмте к капитану. Поговорим.

Буров был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.

— Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал — ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!

— Ничего он не притворяется! — Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. — Он там умирает, а вы…

— Не умирает, — отрезал Буров. — Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что — сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!

Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.

— Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, — сказал он ровно. — Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.

— Считаете? — Буров усмехнулся.

— Считаю, — честно ответил Петров. — Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок — кто будет отвечать? Вы? Я?

Капитан помолчал, пожевал ус.

— Хитро, — сказал он наконец. — С одной стороны — идёте против меня. С другой — прикрываетесь врачебной этикой.

— Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует — я вам скажу. Если нет — помогу.

Буров вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Идёмте. Но если он притворяется — я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.

Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.

Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.

— Открывай, — велел Буров.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.

Ермолин лежал на диване — толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу — крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.

— Вот, — сказал Буров, кивая на него. — Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!

Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.

— Николай Николаевич, — тихо сказал доктор, — вы меня слышите?

Ермолин приоткрыл глаза — мутные, болезненные.

— А? Что? — прошептал он. — Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.

— Где именно болит?

Толстяк слабо повёл рукой и положил её на правую нижнюю часть живота. Даже сквозь одежду было видно, как напряжены мышцы в этом месте.

Иван Павлович осторожно, кончиками пальцев, начал осмотр. Кожа была горячей — явно повышенная температура. Он надавил на правую подвздошную область — Ермолин охнул, дёрнулся, попытался отодвинуться.

— Больно? — переспросил Петров.

— Ой, больно, — простонал пассажир. — Не трогайте, доктор, ради Бога. Не мучайте. Таблеточку бы…

— А если резко убрать руку?