— Ну как? — спросил он. — Убедился, что я не вру?

Я кивнул. Одуванчик до сих пор лежал в нагрудном кармане, я его не выбросил.

— Убедился. Теперь ответь: если ты такой всемогущий, почему просто не сделаешь так, как сам хочешь? Зачем тебе мой выбор?

Снайпер взял чашку, отпил. Поморщился — то ли от вкуса, то ли от вопроса.

— Я не всемогущий, Василий. Я — часть. Осколок. У меня есть возможности, но есть и ограничения. Я не могу сделать то, что должен сделать ты. Это — твоя роль. Твоя функция. Моя — подвести тебя к моменту выбора. А выбрать должен ты сам. Иначе ничего не сработает.

— И что это за правильное решение? — я не отступал. — Что я должен выбрать? Когда? Где?

— Узнаешь в своё время, — ответил он спокойно.

Меня такой ответ не устраивал. Я отлепился от стены и шагнул к нему, сжимая кулаки.

— Ты убил человека, чтобы доказать свою правоту. Ты влез в мои сны, в мою голову, в мою жизнь. Ты говоришь загадками и ждёшь, что я буду играть по твоим правилам. А я не буду. Я хочу знать сейчас: что это за выбор? И почему ты не можешь просто сказать мне?

Снайпер поставил чашку на столик. Вздохнул.

— Потому что если я скажу — выбор будет не твой. Ты примешь решение, основанное на знании, а не на сути. А это — неправильно. Это сломает всё. — Он помолчал. — Но я могу показать тебе цену ошибки.

Он повернул голову, и я проследил за его взглядом. На полу, у порога спальни, где спала Аня, что-то лежало. Что-то тёмное, скрюченное. Я похолодел.

— Если ты ошибёшься с выбором, — сказал снайпер тихо, — вместо техника, рядом с одуванчиком, будет лежать кто-то из твоих близких. А потом — следующий. И следующий. Пока ты не поймёшь.

Он встал, одёрнул куртку.

— Я не враг тебе, Василий. Я — твоя тень. И я хочу, чтобы ты выбрал правильно. Но если ты выберешь неправильно — я не смогу тебя защитить. Никто не сможет.

Он шагнул к двери и исчез, растворился в утреннем свете, льющемся из окна.

Я выждал немного, глядя на дверь спальни. Потом попытался заставить себя проснуться. Сначала просто мысленно — представил кубрик, серый потолок, лампу под решёткой. Ничего. Тогда воздействовал физически: ущипнул себя за руку, сильно, до боли. Боль была настоящей, но сон не рассеялся. Я ударил кулаком в стену — костяшки саднило, на обоях осталась вмятина. Реальность не дрогнула. Как так? Почему я не просыпаюсь?

Тем временем солнце встало. За окном разливался обычный, ничем не примечательный рассвет — серенький, с лёгким морозцем. Где-то скрипнула половица. Из детской вышла младшая дочь — заспанная, ещё совсем маленькая, смешная, в пижаме с нарисованными зайцами.

— Привет, пап… — бросила она буднично и прошлёпала босыми пятками в ванную.

Я замер. Она меня видит? Но как? Я ведь здесь не должен быть — это сон, иллюзия, воспоминание! Я подошёл к зеркалу в прихожей. Ну да, отражаюсь. И совсем не такой старый — лицо гладкое, волосы без седины. Одет в домашнее: старые джинсы, клетчатая рубашка, шерстяные носки. Точь-в-точь как тогда, в те годы. Я провёл ладонью по щеке — ощутил тепло кожи, лёгкую небритость.

Что за чёрт?

За окном послышался шум мотора, скрипнули тормоза. Я выглянул во двор. Мой УАЗ — мой «Зяма» — стоял у ворот, покачиваясь на рессорах. За рулём сидел я, собственной персоной. Усталый, судя по лицу чем-то расстроенный, в старой замызганной куртке.

Он заглушил мотор и вышел, хлопнув дверцей. Я стоял у окна и смотрел, как он идёт к крыльцу.

— Да ну нафиг… — прошептал я, лихорадочно пытаясь проснуться.

Проснуться не вышло, и я рванул к выходу. За спиной хлопнула входная дверь — это я, тот, настоящий, вошёл в дом. А я, этот, непонятный, перемахнул через крыльцо и, не разбирая дороги, кинулся в сторону соседского забора.

Перелез, ободрав ладонь о ржавый гвоздь. Боль была настоящей, кровь тоже. Я прижал порез ко рту, слизнул солёное и замер, переводя дыхание. Ранка затянулась на глазах. Андрей был во дворе — ковырялся с какими-то железками у сарая. Увидел меня, выпрямился, отряхнул руки.

— О, Васек! Чего через забор-то? Калитка открыта вообще-то…

Я махнул рукой — мол, неважно. Андрей всмотрелся в моё лицо и, видимо, что-то там прочитал, потому что вопросов больше задавать не стал. Просто кивнул в сторону летней веранды:

— Чай будешь? У меня свежий, с мятой.

— Буду, — ответил я, всё ещё тяжело дыша. Мне действительно нужно было время, чтобы прийти в себя, а ещё лучше проснуться. Ну или понять, что это за чертовщина такая.

Мы зашли на веранду. Андрей налил чай в большие кружки, придвинул сахарницу наполненную медом, уселся напротив. Я сидел, грел руки о горячий бок кружки и молчал. Он тоже молчал, но скорее всего не из вежливости, а потому что понимал: если человек лезет через забор в семь утра с таким лицом, значит, у него есть причина. И он расскажет, когда будет готов.

Я смотрел на него — живого, с той же вечной щетиной и въевшейся в пальцы смазкой, — и чувствовал что совсем ни черта не понимаю. Этот мир очень походил на настоящий, он жил, где-то в прошлом, но жил. И я сейчас был в нём. Как — непонятно. Зачем — тем более. Но сейчас, с кружкой горячего чая с запахом мяты в руках, это казалось не таким уж важным.

— Андрей, — сказал я наконец, — ты только не удивляйся. Мне нужно тут пересидеть немного. Сам не понимаю, что происходит.

Он кивнул, отхлебнул из своей кружки и спокойно ответил:

— Да без проблем. Сиди сколько надо. Только, это… если помощь нужна — скажи.

Я усмехнулся про себя. Андрей не изменился. Всё такой же — спокойный, основательный, готовый подставить плечо, не задавая лишних вопросов.

А вопросы были. Я хоть и сомневался, где-то глубоко внутри уже знал что это не сон. Прошлое, или очередная параллель, но что бы это ни было, я нахожусь в нём физически. Не копия, не клон, не вышедшее погулять сознание, а сам я, всем своим центнеровым телом. Андрей что-то рассказывал про свой новый генератор, про то, что хочет перебрать движок до холодов, про то, что картошка в этом году уродилась на славу. Я слушал вполуха, кивал, поддакивал — а сам пытался собрать мысли в кучу.

Первое и основное: снайпер поместил меня сюда, возможно на что-то рассчитывая, и к чему-то подталкивая. Может он думает что я начну тут что-то менять? Найду сам себя и подскажу где перинку подстелить? Предупрежу?

Только вот что менять? И зачем?

Я допил чай, поблагодарил Андрея и вышел через калитку — на этот раз нормально, не через забор. На улице было тихо, по-деревенски сонно. Где-то лаяла собака, где-то тарахтел трактор. Мой УАЗ по-прежнему стоял у ворот. Тот я, из прошлого, уже зашёл в дом. Я видел его силуэт через окно — он сидел на кухне, пил чай и разговаривал с Аней.

Снайпер сказал: «Ты можешь остаться». И я чувствовал что он не соврал. Я действительно мог остаться — здесь, в прошлом, в своей собственной жизни, со своей семьёй, со своими друзьями. Мог прожить всё заново, но уже с теми знаниями, которые получил за годы войны. Мог предотвратить ошибки. Мог спасти тех, кто погиб.

Но стоило мне задуматься об этом, как что-то изменилось. Толчок, похожий на «мигание», — и вот я снова в кубрике, на койке, смотрю в серый потолок.

Не давая обдумать произошедшее, взвыла сирена, и под потолком замигала красная лампа. Кто-то за пультом дал тревогу. Дядя Саша подскочил раньше меня, я — следом. Берцы на босу ногу, комбинезон на ходу — и мы уже неслись по коридору к рубке.

Глеб стоял у главного экрана, упираясь ладонями в край пульта. Лицо его было мрачнее обычного.

— Что там? — спросил я с порога.

— Тройка F-16, — бросил он, не оборачиваясь. — Прошли прямо над нами. Спокойно так, не маневрировали, не прятались. То ли разведка, то ли провокация. А может, просто случайно. Но если они заметили нас, то доложат на базу, и скоро здесь будет всё, что у них есть.

Дядя Саша уже развернулся к выходу.

— Тогда не дадим им доложить.