Через несколько минут мы уже сидели в кабине, чувствуя как ровно гудят двигатели, разгоняя по телу знакомую вибрацию. Техники закончили предполётную, Глеб дал разрешение на взлёт.

Открывающиеся створки ворот тоннеля. Серый свет, серый бетон, серая полоса.

Взлёт. Форсаж. Мы легли на курс и, выдерживая направление, пошли на полном газу. Су-57 на форсаже сиял на радарах похлеще новогодней звезды — мы специально не прятались, чтобы F-16 нас заметили и приняли бой. Они заметили, но только притопили, стараясь из-за всех сил.

Мы сели на хвост. Дистанция сокращалась: тридцать километров, двадцать, пятнадцать. Я уже ловил ведущего в захват, когда дядя Саша вдруг, без предупреждения, рванул ручку вниз и вправо. Машина клюнула носом, перегрузка вдавила в кресло, и мы, буквально скользя по верхушкам замёрзших деревьев, ушли в сторону от прежнего курса.

— Ты чего? — выдохнул я.

— Ждали они нас, — процедил он. — Специально вели. Глянь на радар.

Я глянул и похолодел. Сверху, из облаков, куда мы должны были выйти через минуту, на нас пикировали пять засветок. Компьютер опознал их мгновенно: F-35. Пять штук. Они сидели в засаде, пока F-16 играли роль приманки, и ждали, когда мы, увлёкшись погоней, подставимся под удар.

— Вот же суки, — выдохнул я.

— Валим, — коротко буркнул дядя Саша и бросив машину в глубокий овраг, проскочил над замёрзшим руслом, едва не цепляя крыльями обледенелые склоны. Ф-35 даже не среагировали, для них это выглядело словно метка была, и исчезла.

Дядя Саша выждал ещё минут пять, петляя между холмами, потом потянул ручку на себя. Машина послушно набрала высоту, прошивая серую муть облаков. Я уже собирался предложить возвращаться, когда на дисплее мигнули две засветки. Что-то медленное и крупное. Пара «Геркулесов» — так опознал цели компьютер.

История умалчивала, почему эти два С-130 «Геркулеса» шли без единого истребителя. Может, все силы бросили на засаду для нас. Может, просто не успели. А может, кто-то наверху решил, что нам нужен утешительный приз. Мы не стали гадать. Дядя Саша сблизился до километра и дал очередь из пушки. Трассеры прошили ведущему кабину и крыло — транспортник задымил, клюнул носом и рухнул вниз. Второй попытался отвернуть, но куда там. Две короткие очереди — и он развалился в воздухе, разбрасывая обломки.

Радости не было. Даже удовлетворения никакого. Словно бытовое что-то, рутинное. О том что там были живые люди, я давно уже не думал. Война, куда ж деваться?

На базу вернулись штатно, и почти не проехав по бетону, с ходу скатились в раскрытый зев тоннеля.

Остаток дня прошёл спокойно. Техника похоронили снаружи, под плитами полуразрушенного гаража — сложили обломки так, чтобы с воздуха не было видно ни холмика, ни креста. Сама база была устроена с умом: сверху — заброшенный завод, склады, руины, ничем не примечательные. Даже когда самолёт садился, он ещё не успевал заехать в тоннель, а замаскированные под кучи мусора механизмы уже закидывали полосу грязным снегом, заметая следы. Могилу тоже спрятали — просто ещё одна груда битого бетона среди десятков таких же.

Спать я ложился со странным предчувствием. Хорошим и нехорошим одновременно — как будто ждёшь важного письма, но не знаешь, что в нём будет. Уснул быстро, и какое-то время спал без снов — чётко это осознавая, как провал в темноту. А потом — раз, и я снова стою рядом со снайпером посреди голой степи.

Он был спокоен. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на горизонт, словно любовался открывающимся видом.

— Красиво здесь, — сказал он наконец. — Тихо. Ты знаешь, Василий, я ведь тоже когда-то хотел просто жить, как и ты. Как все. Но потом…

Он замолчал, не закончив фразу. Я не торопил. Я уже понял, что это не прежний Ковчег — не тот, что убивал и запугивал. Сегодня он был другим. Философским, может быть. Или просто сменил тактику, как опытный игрок, пробующий новый подход к несговорчивому сопернику.

— Ты же понимаешь, что можешь всё это прекратить? — спросил он, поворачиваясь ко мне. — Прямо сейчас. Без всяких условий. Просто вернуться в Степь и жить. Ты ведь видел свой дом. Видел жену, детей. Видел, как там хорошо. И ты знаешь, что с теми трофеями, что вы натащили из Пятёрочки, вы можете горы свернуть. Построить новый мир. Сильный. Процветающий. Независимый.

Я молчал. Он продолжал — негромко, вкрадчиво, как человек, который действительно верит в то, что говорит.

— Зачем тебе эти умирающие реальности? Они и так уже агонизируют, рассыпаются. Они чужие, Василий. Все — чужие. А Степь — твоя. Ты её создал. Ты за неё в ответе. Возвращайся туда, живи, строй. Ничего не надо делать. Просто уйди.

— А ты? — спросил я.

— А что я? — Он пожал плечами. — Я останусь здесь, буду делать то, что должен. Мне не нужна твоя Степь, мне вообще ничего не нужно, кроме… — Он осёкся, будто сказал лишнее. — Кроме завершения. Но это моя задача, не твоя. Ты свою уже выполнил и имеешь право уйти.

Я смотрел на него и понимал что хотя бы в одном он прав, я действительно имел право уйти, и никто бы меня не осудил.

Никто, кроме меня самого.

Ковчег продолжал. Он рисовал картины — одну за другой, яркие, сочные, как рекламные проспекты из прошлой жизни. Я видел железную дорогу, которая змеёй уходила от станицы к горизонту. Видел порт на реке с кранами и баржами. Видел высотные дома из стекла и бетона, заводы с дымящимися трубами, больницы с белыми палатами и настоящим оборудованием. Видел людей — сытых, одетых, спокойных. Детей в школах. Стариков на лавочках. Всё это была Степь. Моя Степь. Та, которой она могла стать с теми трофеями, что мы натащили из Пятёрочки.

— Станица станет центром мира, — говорил он. — Как Царьград когда-то. Как Рим. Все дороги будут вести туда. Все, кто выжил, будут стремиться под твою руку. Ты станешь основателем династии, Василий. Ты станешь легендой.

— Если я тебя убью, — сказал я, — она и так станет. Зачем мне делать то, что ты хочешь?

Ковчег рассмеялся. Легко, почти искренне, как смеются над удачной шуткой.

— Ну убьёшь. И что? Ты умрёшь вместе со мной. Окончательно и бесповоротно. Исчезнешь, растворишься, станешь ничем. И какое тебе будет дело до станицы? До Степи? До всего? Ты даже не узнаешь, что с ними стало. Может, она и правда расцветёт. А может, её сожрут через месяц. Тебе-то что? Ты будешь мёртв.

Он шагнул ближе, и голос его стал мягче, доверительнее:

— В этом нет логики, Василий. Ты же разумный человек. Ты умеешь считать. Смерть обнуляет всё. Все твои победы, все труды, все мечты. Ты не увидишь ни жену, ни детей. Не узнаешь, кем они стали. Не поможешь им, если будет трудно. Просто исчезнешь. Ради чего? Ради кучки чужих реальностей, которые ты даже не видел толком? Ради людей, которые тебе никто?

Он остановился, склонил голову набок и посмотрел на меня с выражением, похожим на сочувствие.

— Это нелогично. А значит — ты глючишь. Твоя система дала сбой. Нуждается в корректировке. Позволь мне помочь тебе. Я могу исправить эту ошибку. Сделать так, чтобы ты мыслил ясно. Логично. Правильно.

Я почувствовал давление — мягкое, но настойчивое, как будто кто-то пытается протолкнуть в мой разум чужую мысль. Он пытался воздействовать на меня иначе, напрямую. Ментально. Как администратор на администратора.

И тогда я поставил блок.

Это вышло само — как «мигание», как переход между реальностями. Я просто отказался. Захлопнул дверь перед его носом. И в тот же миг, на встречном усилии, провалился в его собственное сознание.

Мир вокруг исчез. Я оказался в другом месте. Под землёй. Глубоко — может, в десятках метров, может, глубже. Вокруг был бетон, сталь, кабели, трубы. Огромный бункер, уходящий вниз ярусами, как перевёрнутый небоскрёб. И в центре этого бункера — оно. Нечто. Огромное, живое, пульсирующее. Обросшее тканью, похожей на плоть, оплетённое трубопроводами и кабелями. Оно росло, расползалось, дышало. Я уже видел такое — там, в болотном мире. Корабль. Ковчег. Только этот был не заброшенный, не мёртвый. Он был живой. Он восстанавливался. И в самом его сердце, в центре пульсирующей массы, находился Ковчег. Он был его мозгом.