— Падаем! — крикнул дядя Саша.

Неужели всё? — пронеслось в голове. Добьёт?

Но Ковчег больше не стрелял. Повис рядом, наблюдая за агонией. И в тот момент, когда я попытался активировать пуск спецбоеприпаса, система не ответила, выдав ошибку, указывающую на повреждение механизма сброса. Ракета осталась на пилоне.

А Ковчег по-прежнему ждал.

— Вот и всё, — сказал он тихо. — Вы проиграли. Но ты ещё можешь выбрать жизнь, Василий. Катапультируйтесь. Я не трону вас. Даю слово.

— Твоё слово ничего не значит, — ответил я, переводя дыхание.

— Почему? — в его голосе мелькнуло что-то похожее на обиду.

— Потому что ты не понимаешь, что проиграл.

— Я не проиграл, — отрезал он, но я уловил в его тоне секундную заминку.

— Спорим? — я позволил себе усмехнуться, подумав что сто пятьдесят килотонн под брюхом достаточный аргумент для любого спора.

— Давай, — выдохнул он, и я почувствовал, как он весь подобрался. — Чего ты хочешь, Василий? Смерти? Геройской гибели? Ты думаешь, это что-то изменит? Ты думаешь, твоя жертва будет что-то значить для тех, кто останется?

— Это не имеет значения.

— Имеет! — почти выкрикнул он. — Ты же человек! Ты должен хотеть жить! Я предлагаю тебе жизнь, а ты…

— Я не человек, — перебил я его. — Причем уже давно. Ты сам сказал: я — администратор. А администратор должен исправлять ошибки даже ценой собственного существования.

В эфире повисла тишина. Я слышал только дыхание дяди Саши в наушниках — тяжёлое, с присвистом. Он молчал, но я знал: он всё понимает.

— Ты делаешь ошибку! — повторил снайпер, но теперь в его голосе не было прежней уверенности.

— Это не ошибка, — ответил я. — Это выбор.

Дядя Саша обернулся насколько позволяло кресло.

— Прости, дед, — сказал я.

— За что? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было всё: и прожитые годы, и война, и небо, которое он любил больше жизни. — За компанию? Так я сам напросился.

По-прежнему усмехаясь, он дёрнул ручку, направляя падающую машину вниз. Земля понеслась навстречу, и время замедлилось.

Вой двигателей, скрежет разрываемого металла, крики сигнализации — всё отступило, стихло, сменилось почти торжественной тишиной. Я смотрел на приближающуюся землю и видел не её. Перед глазами вставали совсем другие картины.

Золотой купол церкви, сияющий на утреннем солнце. Река, спокойно несущая свои воды мимо станицы. Аня, стоящая на крыльце. Дети, почему-то ещё маленькие, бегущие по зелёному лугу и смеющиеся — звонко, заливисто, так, как смеются только те, кто счастлив и беззаботен. Олег, хлопающий меня по плечу после удачного рейда. Андрюха, молча протягивающий флягу с самогоном. Леонид, склонившийся над картой. Все, кого я знал и любил. Вся моя жизнь, всё, ради чего стоило жить.

Вспышка.

Конец.