— Две цели, — доложил я. — Низко, скорость — около двухсот. Компьютер опознаёт как AH-64 «Апач».

Я хорошо помнил эти машины по прошлым приключениям. Когда они появлялись рядом грохоча винтами, мы прятались в руинах, молясь, чтобы вертолеты прошли мимо. А теперь они внизу, а мы — сверху. Я поймал себя на том, что злорадно ухмыляюсь, предвкушая расправу. Они ведь даже не подозревают, что мы уже здесь.

И тут где-то глубоко кольнула мысль. Что я тут делаю? Зачем всё это? Конвои, охота, люди, которых мы сбиваем и которые горят в своих машинах. Ради чего? Я здесь чужой. Мой дом — в Степи. Мои люди — там, на заводе. А я сижу в кабине новейшего истребителя и охочусь на вертолёты в мире, который уже давно не мой, мне он не нужен и не интересен.

Мысль ушла почти сразу, сменилась адреналином. Дядя Саша уже отжимал ручку, и мы пикировали на цель. Две отметки на экране росли, превращаясь в силуэты, — хищные, угловатые, с короткими крыльями и подвесными блоками ракет. Один шёл над самой рекой, второй — чуть выше, прикрывая.

Нас они пока не видели, и мне это нравилось.

— Захожу на ведущего, — сказал дядя Саша, и неожиданно зевнул, словно шел не в бой, а прицеливался на посадочную полосу.

Мы зашли со стороны солнца — точнее, мутного пятна, которое здесь его заменяло. Правда зачем — непонятно. Тот Апач, что шёл выше, заметил нас в последний миг. Я почувствовал его панику, он рванул ручку, пытаясь уйти в сторону, но вертолёт — не истребитель. Су-57 пронёсся над ним, как тень, и дядя Саша, перевернув машину, поймал его в прицел.

Грохнула пушка чуть тряханув самолет, и очередь в тридцать снарядов вспорола фюзеляж «Апача» от носа до хвостовой балки. Лопасти ещё вращались, но вертолёт уже разваливался в воздухе, разбрасывая обломки. Вспышка, чёрный дым — и машина рухнула вниз, в русло замёрзшей реки, взметнув фонтан снега и осколков льда.

Второй «Апач» попытался огрызнуться. Он развернулся, и с его боковых пилонов сорвались две ракеты — они пошли к нам, оставляя тонкие белые следы. Но то были ракеты класса «воздух-земля», не предназначенные для воздушного боя. Дядя Саша даже не стал уклоняться — просто чуть довернул, и обе прошли мимо, унеслись в серую мглу.

— Косоглазые, — ехидно прокомментировал он.

Мы зашли на второй «Апач». Его пилот, понимая, что обречён, бросил машину вниз, к самой земле, пытаясь затеряться на фоне снега и холмов. Он шёл над руслом реки, прижимаясь к берегу так, что лопастями едва не цеплял кусты. Дядя Саша спикировал следом. Я видел его в прицеле — мечущийся силуэт, отчаянно маневрирующий между голыми деревьями.

Очередь. Трассеры прошили хвостовую балку. «Апач» закрутился, потерял управление и рухнул на лёд реки. Взрыва не было — только глухой удар, треск металла и облако снежной пыли, осевшее над изуродованной машиной.

— А я снайпер, — довольно выдохнул дядя Саша и потянул ручку на себя, уводя машину вверх.

И тут снизу, из заснеженных зарослей у излучины реки, стартовали четыре «Стингера». Я увидел их на дисплее — четыре быстрые точки, идущие к нам с разных направлений. Не знаю по наши ли души, но расчёт ПВО явно сидел в засаде.

— Ракеты! — крикнул я, чувствуя, как спазм сжимает горло. — Снизу!

Дядя Саша не ответил. Он рванул ручку, и Су-57 взмыл свечой вверх, уходя от первой ракеты. Она прошла ниже, не успев довернуть. Вторая шла левее — дядя Саша бросил машину в крутой вираж, и «Стингер» пронёсся мимо, потеряв захват.

Третья ракета оказалась хитрее. Она доворачивала, целясь нам в сопло. Я чувствовал, как её головка самонаведения держит нас мёртвой хваткой. Дядя Саша перевернул машину через крыло, отстрелил тепловые ловушки — десятки золотых искр рассыпались в воздухе, — и «Стингер» клюнул на одну из них, взорвавшись далеко в стороне.

Четвёртая заходила сзади, но дядя Саша уже уводил машину в облака. Мы нырнули в серую пелену, и я видел на дисплее, как ракета мечется внизу, потеряв цель. Через несколько секунд она самоликвидировалась.

— Класс, — сказал я, выдыхая. — Все мимо.

Дядя Саша выровнял машину. В шлемофоне было слышно, как он тяжело дышит.

— Вот же суки.

Я попытался связаться с базой. Нажал тангенту, вызвал «Ноль-первого». В ответ — только шипение и треск помех. Ни голоса Кати, ни подтверждения приёма. Эфир молчал.

— «Ноль-первый», я «Ноль-четвёртый», — повторил я. — Как слышите?

Тишина. Дядя Саша обернулся насколько позволяло кресло, хмыкнул.

— Глухо. Возвращаемся сами.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. Он уже закладывал вираж, уводя машину на обратный курс. Внизу проплывали заснеженные холмы, русло реки, остатки какого-то посёлка. А потом дядя Саша вдруг сказал:

— Узнал место?

Я машинально пожал плечами.

— Нет. А что?

И осёкся. Всмотрелся в картинку на дисплее, потом перевел взгляд вниз, сквозь разрыв в облаках. Излучина реки. Остовы бетонных строений на берегу. Дорога, уходящая к холмам. Там, за холмами, должны быть руины, в которых мы прятались и откуда угнали «Чинук». Почти там же мы бросили снайпера.

При мысли о снайпере мозг словно споткнулся. Что-то внутри сжалось, дёрнулось — и мысль ушла в сторону, сменившись какой-то чепухой. Я попытался удержать её, но она ускользала, сглаживалась, пряталась в тень. Не то что имя, я даже лицо его не мог вспомнить, — все казалось размытым, будто рябью подёрнутым.

Ковчег. Это всё Ковчег. Или то, что от него осталось. Я чувствовал это теперь отчётливо: всё происходящее — и война в Сером мире, и эти вылеты, и наша роль во всём этом — следствие его влияния. Возможно, прошлого. Возможно, настоящего. Возможно, он до сих пор дёргает за ниточки, а мы пляшем.

Я мог бы прямо сейчас всё бросить. Потребовать, чтобы дядя Саша развернул машину к порталу. Вернуться в Степь, к своим, забыть про карлика, про Катю, про охоту на «Апачи». Я знал, что могу. И так же знал, что делать этого нельзя.

Надо играть. Надо играть в ту игру, которую нам подсунули. Притворяться, что мы пешки, — послушные, предсказуемые. Но потом, когда придёт время, — зайти с козырей и снять банк.

Что это будет за банк, я так же не знал. Было лишь чувство, уверенность в стоящей выделки овчинке. В том что всё правильно и идет как надо.

Задумавшись, я даже задремал — ненадолго, минут на десять, проваливаясь в дрёму под мерный гул двигателей. Переговоры с базой, когда связь восстановилась, снижение, заход на полосу, касание — всё это уже не вызывало того первого восторга. Тело делало своё дело, руки сами тянулись к тумблерам, а в голове крутилось странное ощущение: этот вылет — не первый боевой на такой технике. Скорее, пять тысяч сто двадцать пятый. И тут же поймал себя на мысли, что это неправда. Ничего этого не было. Ощущения не мои, чужие. Только я не мог понять, чьи.

Самолёт так же провалился под землю, нырнув в знакомый зев шахты, прошелестел по галерее и мягко замер на посадочном круге. Двигатели стихли. Колпак фонаря пополз вверх, впуская сухой воздух ангара.

Дальше всё повторилось. Мы вышли, нас отвели в кубрик, принесли поесть и показали душ в конце коридора. Горячая вода, шампунь — всё как в нормальном мире. Я стоял под тугими струями, смывая пот и усталость, и думал о том, как странно устроена жизнь: вроде бы подземная база, война, ядерная зима за бетонными стенами, — а душ работает, и шампунь пахнет чем-то цветочным, почти забытым.

Еда, правда, на один вкус. Что суп, что каша, что то, что они называли мясом, — всё отдавало сублиматами и консервантами. Хлеб — серый, тяжёлый, напоминающий старую засохшую лепёшку. Я жевал и представлял обед там, дома: дичь на вертеле, печёные овощи, свежий хлеб из настоящей муки, молоко. Здесь — в лучшем случае пищевые концентраты и белковая масса. Но зато техника. Вон, Су-57, красавец, царь воздуха.

Дядя Саша, уплетая кашу, заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Что, всё о нем думаешь?

Я кивнул. Он отложил ложку, откинулся на стуле и заговорил — негромко, но с тем особым выражением, с каким старые лётчики говорят о настоящих машинах.