Забравшись внутрь, раненого, которого притащил Борисов, усадили на откидное сиденье, второго уложили на пол, подсунув под голову чей-то свёрнутый рюкзак.

Ни ран, ни крови, ни дырок в одежде — ничего не было. Только ссадина на скуле у того, что лежал, да багровый синяк на шее у второго. Ну и царапины конечно. Контузия или что похуже — сотрясение, внутреннее кровоизлияние, — я не знал.

БТР мягко тронулся с места.

Не считая гула двигателя — кстати, очень не громкого, тишина стояла полная. Все сорок минут пока ехали — я засёк по часам, — никто не произнёс ни слова.

Наконец машина замедлилась и остановилась. Лязгнул замок, и боковой люк откинулся вверх, впуская в отсек яркий дневной свет. Я зажмурился, проморгался и выглянув наружу, уткнулся взглядом в знакомое рыже-коричневое кирпичное здание в два этажа с решетками на окнах.

Первым вышел карлик, я следом, потом потянулись остальные — Борисов, дядя Саша, раненый которые мог передвигаться. Люди в чёрном остались внутри, только один, тот что спас меня на пятом этаже, встал у люка, опираясь на свой короткий автомат. На меня он даже не взглянул.

Я подошёл к карлику — тот уже копался у железной двери, решив что именно он главный среди этих чёрных.

— Что всё это значит? Кто вы такие?

Карлик вставил ключ в скважину, провернул, дверь открылась.

— Проходи, — сказал он, оборачиваясь. — Твоих осмотрят, перевяжут. А мы пока пообщаемся.

Он кивнул на дверной проём. Я помедлил.

— Надо бы людей моих забрать, — сказал я. — Тех, что у автобуса остались.

— Зачем?

— Похоронить по-человечески.

Карлик замер на пороге. Потом обернулся, и его маленькие глазки уставились на меня с каким-то новым, непонятным выражением.

— Не получится, — сказал он. — Они уже на респе. Хоронить нечего.

Респ. Опять это слово. Сначала тот раненый Макс — «респни меня, респни», — потом уже здесь, в здании, карлик бросил: «а то отреспятся». В голове всё смешалось.

— Да что вообще происходит? — не выдержав, почти выкрикнул я. — Что за «респ»? Почему хоронить нечего? Что за бред?

Карлик проигнорировал вопрос. Просто шагнул ко мне, упёрся ладонью в поясницу — и толкнул к двери. Я качнулся вперёд, едва не споткнувшись о порог. Несмотря на рост — он мне едва до груди, — сила у него оказалась неожиданная, будто меня катком асфальтовым сдвинули.

Мы прошли по короткому коридору, свернули налево в кабинет. Я узнал его сразу: письменный стол у стены, офисное кресло, засохший цветок на подоконнике. Только стакана с чаем и бутерброда уже не было.

Карлик подошёл к шкафу у дальней стены, открыл дверцу, достал стеклянный графин с водой и гранёный стакан.

— Будешь? — спросил он, плеснув в стакан.

— Нет.

Он пожал плечами, выпил сам — жадно, в несколько глотков, потом вытер губы тыльной стороной ладони. Обогнул стол, плюхнулся в кресло и кивнул мне на стул напротив. Я сел.

Карлик поставил стакан на стол, сцепил пальцы в замок и уставился на меня пристально, не мигая. Пауза затягивалась. А потом он заговорил:

— Тебя ведь чудесами не удивить?

Я кивнул.

— Наверное.

Карлик удовлетворённо хмыкнул.

— Тогда не буду. Перейду сразу к сути.

Он замолчал. Пауза затянулась настолько, что я не выдержал:

— Переходи.

Карлик поджал губы, поднялся, снова взял графин и налил себе ещё воды. Выпил, на этот раз медленно, мелкими глотками. Поставил стакан на стол и опёрся на него пальцами.

— Помощь твоя нужна в одном деле. Поможешь?

Я уставился на него. Мы даже толком не знакомы — если не считать того, что он и его люди спасли жизнь мне и остальным. А теперь он просит о помощи, ничего не объясняя.

— Сначала объясни что ты имел в виду, когда сказал что хоронить нечего?

Карлик снова взял стакан, допил остатки, поставил на стол и посмотрел на меня в упор.

— То и имел. Нечего.

Я молчал. Он вздохнул, и всё же снизошёл до объяснений.

— После катастрофы здесь появились зоны. Аномальные участки, разбросанные по городу. Если умираешь в такой зоне — не умираешь. Тело исчезает, а ты появляешься в точке привязки — живой, здоровый, но уже немного другой. Эти, в коже и шипах, — он кивнул головой куда-то в сторону выхода, — местные называют их задротами. А они сами себя — кем угодно. Героями пустоши, сталкерами, рейдерами. Они уже не люди в привычном смысле, потому что воспринимают всё как игру.

Он помолчал, потёр переносицу.

— Далеко от своей зоны они отходить не могут. Привязка держит. Поэтому там, где зон нет, можно не бояться нарваться на такую толпу. А там, где есть, — сам видел.

Я сидел и переваривал услышанное. Тела исчезают, потом воскресают. Игра, для них вся эта пальба и кровь — просто игра. Многое вставало на места — и безумная отчаянность Максов, и их нелепые наряды, и «респни меня». Они не боялись смерти, потому что для них её не существовало, они просто играли, а мы для них были просто мобами.

В голове понемногу выстраивалась картина. Ковчег. Снова Ковчег. В болотном мире дикари таскали заражённые радиацией железки, подпитывая систему, — там всё было понятно. Миру мёртвых болот нужна радиация, и они её добывали, служа своему безумному божеству. А здесь? Какая цель у этих? Превратить людей в живых игроков, которые респятся, наряжаются в кожу с шипами и палят по всему, что движется? Зачем? Чтобы что?

Я поднял глаза на карлика.

— Ты в курсе про множественность миров?

Он кивнул.

— И про корабль? Про Ковчег? Про то, что он сошёл с ума?

— Более чем, — ответил карлик. — Поэтому и прошу у тебя помощи.

Я откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Но чем я могу помочь? Что я вообще могу?

Карлик усмехнулся. Впервые за всё время на его лице появилось что-то похожее на эмоцию — кривую, невесёлую усмешку.

— Чем может помочь администратор? Ты шутишь?

Я помотал головой.

— Ты ошибся. Был администратор, да сплыл весь.

Карлик ухмыльнулся, но промолчал.

— Ты вообще кто? — спросил я в лоб.

— Тебе не надо знать, кто я. — Он откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Важно, что я могу сделать для тебя и твоих людей.

— И что же ты можешь сделать?

Карлик снова взял графин, налил воды. Плеснул в стакан, но пить не стал — просто поставил перед собой и уставился на блики света в гранёных гранях.

— Многое. Например, помочь отбиться.

Я нахмурился.

— От кого отбиться?

Он поднял стакан, выпил, поставил.

— От тех, кто готовится напасть. Их много, и они сильны. Границы между мирами сейчас максимально тонки — вот и лезет кто попало и откуда попало. Ты мечтаешь о новой цивилизации, о мире без войн, о процветании. — Он хмыкнул. — Они тоже мечтают. Только о своём. И твоя станица им очень нравится, а когда вы натащите ништяков из этого мира, будет нравиться ещё больше.

Он подался вперёд, упёрся локтями в стол.

— Думаешь, вы справитесь, когда к вам придут не фрицы с оружием Второй мировой, а современная, хорошо обученная и укомплектованная армия? С ракетами, с реактивными самолётами, с дронами и настоящими танками?

Я молчал. Карлик смотрел на меня, не мигая, и в его маленьких глазках не было ни насмешки, ни угрозы — только констатация факта.

Он вдруг подался вперёд и прикоснулся пальцем к моему лбу. Я даже понять ничего не успел — ни отдёрнуться, ни перехватить руку.

Перед глазами вспыхнула картинка. Яркая, чёткая, как будто я стоял там сам.

Ангар. Огромный, с высокими сводами, залитый белым светом ламп. В ряд выстроились самолёты — незнакомого типа, с хищными, стремительными очертаниями, с подвесными баками и ракетами на пилонах. Техники в комбинезонах суетились вокруг, подкатывали тележки с бомбами. Лязгали замки, бомбы одна за другой уходили вверх, крепились к держателям. Пилоты в шлемах уже сидели в кабинах, проверяли приборы.

Потом — взлётная полоса. Десяток машин выруливает, выстраивается. Рёв двигателей — низкий, вибрирующий, от которого дрожит бетон. Первый самолёт срывается с места, за ним второй, третий. Взлетают быстро, уходят в серое небо, и земля остаётся внизу.