— Ты пойми, Василий, этот самолёт — он не просто истребитель. Он — наследник целой школы. Той, что ещё в восьмидесятых начала думать: а на чём мы будем летать, если завтра — конец света?

Он отхлебнул чаю.

— Тогда, при Союзе, всерьёз готовились к ядерной войне. Не парадами, по-настоящему. И конструкторы понимали: если пойдут в ход ядрёные боеголовки, то спутники накроются, связь исчезнет, аэродромы превратятся в руины. А истребитель должен взлететь. Должен найти цель. Должен вернуться. И вот под это дело начали создавать машины, которые могли бы работать вообще без всего — без локаторов с земли, без спутников, без нормальных полос.

Он кивнул куда-то в сторону ангара.

— Су-57 — он оттуда. Он умеет летать в радиоактивной пыли. У него авионика защищена от электромагнитного импульса. У него есть инерциальная навигация и астрокоррекция — он может ориентироваться по звёздам, как древний мореход. Ему не нужны маяки. Он сам себе маяк.

Дядя Саша помолчал, потом усмехнулся.

— Думаешь, а что американцы?.. Верно. У них тоже есть хорошие машины, не спорю. Но их хвалёные «пятёрки» — Ф-22, Ф-35 — они заточены под войну с дураками. Под конфликт, где у тебя есть спутники, есть АВАКСы, есть киберподдержка. А выруби всё это — и они слепнут. А наш — нет. Он создан для того, чтобы работать в полной пустоте. Когда небо затянуто пеплом, а земля молчит. Поэтому он здесь и летает. Потому что он для этого и был придуман — ещё тогда, когда тебя, может, и в проекте не было.

— Выходит, всё время только и готовились к такому финалу? — спросил я.

Дядя Саша допил чай, поставил кружку на стол, провёл ладонью по лицу.

— А ты посмотри вокруг, Василий. Этот мир, — он обвёл рукой стены кубрика, — он ведь уже пережил свой финал. Ядерная зима, пепел, тишина в эфире. Всё, к чему готовились наши старики, здесь случилось. И знаешь что? Машина летает и делает вещи. Тех, кто её создал, придумал, может, и в живых нет, а она — воюет. Будь сегодня против нас даже десяток эф шестнадцатых, и результат был бы тот же. Под орех.

Он помолчал, разглядывая хлебную корку.

— Так что да, готовились. Только не к финалу, а к тому, что после финала. Когда всё рухнет, а ты — в небе, один, и от тебя зависит, дойдёт ли груз, вернутся ли лётчики, выживет ли база. Вот под это и затачивали.

Дядя Саша помолчал, разглядывая хлебную корку, потом отломил кусочек, отправил в рот и заговорил снова — уже с каким-то новым, почти теплым выражением, словно речь шла не о боевой машине, а о старом друге.

— Знаешь, что такое Су-57 на самом деле? — он поднял на меня глаза. — Это кукурузник для завоевания господства в небе. Его делали для того, чтобы он мог взлететь с раздолбанной грунтовки, с укатанного снега, с обломка бетонной плиты — с чего угодно. У него шасси усиленное, двухколёсные стойки, давление на грунт — как у трактора. Воздухозаборники снизу закрываются — видел, наверное, — и воздух идёт через верхние щели. Никакой камень, никакая щебенка в двигатель не попадёт. Он может сидеть в засаде часами, с выключенными движками, на одной ВСУ — и ждать, пока цель сама выйдет.

Он взял кружку, но пить не стал — просто держал в ладони, грея пальцы.

— Дальность у него — с подвесными баками до трёх с половиной тысяч километров. Боевой радиус — полторы тысячи. Это значит, что мы можем уйти от базы на тысячу вёрст, отпатрулировать там полдня и вернуться, ни разу не включив активный радар. Машина сама всё видит, сама всё слышит, и при этом её никто не замечает.

Он усмехнулся.

— Примерно так же как на АН-2, тихо пришел, тихо ушел.

Доедали молча. Закончив со вторым, дядя Саша закурил, выпуская дым в вентиляционную решётку под потолком, я собрал тарелки и составив их на поднос, завалился спать. Всё равно делать было нечего.

Уснул сразу и, как показалось, тут же проснулся от давящего на мозг чужого взгляда.

В дверях стоял «чёрный».

— Пошли, — сказал он.

Дядя Саша спал на соседней койке, тихонько прихрапывая. Я поднялся, стараясь не шуметь, сунул ноги в берцы, хлебнул из кружки чай — оставшийся с обеда, — и двинулся следом.

Сначала прямо по коридору, потом свернули к лестнице, поднялись на один пролёт, снова коридор. Двери по обе стороны — одинаковые, металлические, без табличек. «Чёрный» остановился у одной из них, толкнул створку и, отступив в сторону, показал: заходи.

Я вошёл.

Кабинет оказался просторным. Не роскошным, но таким, в котором чувствовалась рука хозяина — всё на своих местах, ничего лишнего. Два стола у стены, диван с прямой спинкой, несколько кресел, шкафы с папками. В углу, у окна, — кадка с искусственным цветком, который занимал именно то место, какое должен был занимать. На полу — ковёр с низким ворсом, на стенах — схемы и карты.

В помещении находились двое.

Первый — молодой мужчина, лет под тридцать, может, чуть меньше. Невысокий, широкоплечий, коротко стриженный. Он сидел за центральным столом, но, увидев меня, поднялся, вышел навстречу и протянул руку.

— Артём, — представился он.

Вторая — женщина. Чернявая, примерно тех же лет, что и мужчина, достаточно красивая, с острыми скулами и внимательными тёмными глазами. Одета в такой же комбинезон, как и все здесь. Она стояла у шкафа, опираясь плечом на дверцу, и с любопытством меня разглядывала.

— Аня, — сказал Артём, кивнув в её сторону.

Женщина коротко кивнула, не сводя с меня глаз.

Артём опустился в кресло, жестом пригласил меня сесть напротив. Аня осталась стоять у шкафа, скрестив руки на груди.

— Догадываешься, зачем ты здесь? — спросил Артём.

Я пожал плечами:

— Наверное, в рыцари посвящать будете?

Артём улыбнулся. Легко, открыто, без всякой задней мысли.

— Почти. Объясниться хочу. Чтобы ты понимал, для чего всё это.

Я снова пожал плечами, устроился в кресле, вытянул ноги.

— Ну давай. Я слушаю.

Артём взял со стола пульт, нажал кнопку. На стене ожил большой экран — я даже не сразу понял, что это телевизор, настолько он сливался с обстановкой. На экране возникла картинка: серое небо, бетонные строения, вышки с прожекторами. Те же кадры, что показывал карлик. И снайпер. Как и на прошлом видео он стоял перед строем солдат и говорил что-то — звука не было, но по жестам, по тому, как застыли перед ним люди, чувствовалась сила.

— Это Антипий Фот, — сказал Артём. — Тот, кого ты называешь Ковчегом. Сбежавший разум инопланетного корабля. Не весь, правда. Для всего не хватило места. Но зато — самая… как бы сказать… повёрнутая его часть. Чокнутая, если хочешь.

— И что? — спросил я, отрываясь от экрана. — От меня что нужно?

Артём помолчал, подбирая слова.

— Тебе уже объясняли. Я знаю, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Как знаю и то, что ты сделаешь то, что от тебя требуется. Но мне не хочется так действовать.

— Как?

Он поджал губы, вздохнул:

— Назовём это принуждением. Пусть не прямое, но всё же. — Он помолчал и продолжил: — На самом деле я считаю, что помочь нам сможет лишь тот, кто действует по собственной воле. Без всяких там… этих штучек. Поэтому говорю как есть.

Он снова кивнул на экран.

— Фот смешал нам все карты. Пользуясь своими возможностями, он подчинил всё руководство Корпорации и сейчас методично щемит нас по всем фронтам. Его надо убрать.

Я перевёл взгляд с него на Аню, потом обратно.

— Ну так вперёд. Я-то вам зачем?

Артём усмехнулся, но как-то невесело.

— Потому что мы не можем к нему подобраться. А ты — можешь. Ты — единственный, кто способен добраться до него и убить. Не потому, что мы тебя заставляем. А потому, что ты сам знаешь: это надо сделать.

— Странно, — сказал я. — Я вот прямо сейчас думаю об этом, но не знаю, чем и как могу помочь. Вы посадили нас в истребитель, закачали в голову кучу знаний, но там нет инструкции, как победить свихнувшуюся машину. Точно тебе говорю.

Артём снова улыбнулся — на этот раз невесело.

— Я знаю. Речь не о каком-то конкретном действии. Речь о вообще.