Но мы тоже не лыком шиты. Не машины, а как там карлик сказал? Лучшее что было у человечества?

Дядя Саша рванул ручку на себя, и Су-57 свечой ушёл вверх. Перегрузка вдавила в кресло, перед глазами чуть потемнело. Вторая ракета прошла под нами, третья — над фонарём. Четвёртую я отвёл сам — дёрнул машину в сторону «миганием», спрятав нас на долю секунды, достаточную чтобы ракета прошла сквозь пустоту и взорвалась в русле реки, взметнув облако снежной пыли.

— Молодец! — похвалил дядя Саша. — А теперь смотри, что я могу.

Он бросил машину в крутой вираж и зашёл в хвост замыкающей паре. NGAD попытались разомкнуть строй, но дядя Саша уже поймал ведущего в прицел. Пушка грохнула, трассеры прошили фюзеляж беспилотника. Тот вспыхнул и рухнул вниз, разваливаясь на куски.

— Есть сука! Есть! — крикнул я, и тут же понял: оставшиеся пятеро уже перестроились. Они не испугались потому что не умели бояться. Не вышло так, значит надо провести перерасчет, и ударить снова по следующему алгоритму.

Теперь они заходили с трёх сторон одновременно. Я чувствовал их замысел — взять нас в треугольник и расстрелять перекрёстным огнём. Дядя Саша тоже это понял. Он бросил машину вниз, к самой земле, а потом — резко вверх, в мёртвую петлю, которую ни один нормальный пилот не стал бы делать на такой высоте. Но дядя Саша нормальным не был. Он был лучшим.

Два NGADа, не успев среагировать, проскочили мимо. Третий довернул, выпустил ракету — и я снова «мигнул». Ракета прошла сквозь нас, как через призрак. Четвёртый попытался зайти с фланга, но дядя Саша уже развернул машину и всадил в него очередь. Трассеры вспороли ему двигатель, и NGAD, кувыркаясь, рухнул в лес.

— Два!

Оставалось четверо. Они снова перестроились, и теперь их атаки стали осторожнее. Они учились, адаптируясь на ходу. Прикидывали варианты, пытались предугадать наши манёвры. Но одно дело — предугадать, другое — успеть за машиной, которой управляет пилот с прошивкой.

Дядя Саша творил чудеса. Он крутил такие виражи, что у меня не просто темнело в глазах, а казалось что останавливалось сердце, замирая в предчувствии нехорошего. Машина кряхтела, скрипела, но слушалась. Мы зашли на третьего NGADа сверху, со стороны темного ночного неба, где нас не ждали. Пушка грохнула снова — и третий беспилотник развалился в воздухе.

— Три!

Оставшиеся, кажется, впервые за всё время замешкались. Я почувствовал в их сигналах что-то новое — не страх, разумеется, нет. Скорее, очередной, уже фундаментальный пересчёт вероятностей. Они понимали, осознавали что проигрывают. И осознав, сделали то, чего мы не ожидали: развернулись и попытались уйти.

— Уходят! — крикнул я.

— А вот хрен им! — рявкнул дядя Саша врубая форсаж.

Мы настигли их через минуту, срезав четвёртого короткой очередью в хвост. Пятый попытался отвернуть, но дядя Саша уже висел у него за спиной. Ещё одна очередь — и пятый NGAD рассыпался в воздухе. Шестой уходил на форсаже, прижимаясь к земле. Дядя Саша поймал его в прицел и дал последнюю очередь. Трассеры прошили фюзеляж, и последний NGAD рухнул в заснеженное поле.

— Шесть, — выдохнул я. — Всё.

Мы остались одни в ночном небе. Двигатели гудели ровно, без перебоев. Машина, казалось, даже не устала.

— Ну что, командир, — прохрипел дядя Саша, — кажется, получилось.

— Получилось, — ответил я.

Мы оба понимали: без наших способностей мы бы не выжили. Дядя Саша со своей прошивкой творил такое, что ни один обычный пилот не смог бы повторить. А моё «мигание» спасало нас от ракет, которые должны были попасть в цель. Но все равно, иначе как чудом это назвать никак нельзя. Шесть NGADов — всухую. Такого не могло быть, но оно было.

Вот только расслабляться рано, до цели оставалась ещё половина пути.

Да, после шести сбитых NGAD появилась уверенность что всё получится, даже не смотря на то что там, впереди, всё было забито ПВО. Я чувствовал их — десятки расчётов ждали нас. Ждали когда мы появимся на экранах радаров, ждали момента когда можно будет пустить ракету.

Но с нашими способностями они были не страшны. Я мог «мигнуть» в любой момент, увести сушку из-под удара, сделать так, что ни одна ракета не попадёт в цель. Дядя Саша мог провести Су-57 там, где любой другой пилот разложил бы машину. Единственный риск — спецбоеприпас. Чтобы он дошёл до цели, стрелять придётся почти в упор. Иначе собьют.

— Близко подходить надо, — сказал я. — Очень близко. Чтобы не успели перехватить.

— Знаю, — ответил дядя Саша. — Главное — успеть отвернуть после пуска.

Я прикинул в уме. Сто пятьдесят килотонн. Если рванёт близко — не спасет даже «мигание». Но шанс есть, пусть и «на тоненького», как говорит дядя Саша. А что будет потом — мы не знали. Скорее всего, посадка в поле, когда кончится топливо. Или катапультирование. И сотни километров пешком через снега и руины. Но об этом мы не думали. Это будет потом.

Точка на радаре появилась так спокойно, что я не сразу заметил её. Мысли были далеко — там, впереди, у цели, где под землёй ждал Ковчег. Я перебирал в голове варианты захода, прикидывал углы, расстояния. А точка тем временем росла, наливалась яркостью, и компьютер, чуть помедлив, выдал опознание: Су-57.

— Дед, у нас ещё один, — сказал я, вглядываясь в экран. — Наш. Пятьдесят седьмой.

Пришла первая мысль — свои? Но тут же отпала. Слишком уверенно эта сушка держалась в воздухе, в непосредственной близости от плотной сети ПВО. Ни одна батарея не облучала его, ни один радар не вёл. Словно он был частью этой системы, и, как следствие, своим по определению быть не мог.

В шлемофоне раздался знакомый голос.

— Здравствуй, Василий. Здравствуйте, Александр Карлович.

Снайпер. Фот. Ковчег. Судя по тону, настроение у него было хорошим — почти благодушным. Он говорил как старый знакомый, встретивший приятелей на прогулке.

— Я впечатлён. Честно. Шестерых NGAD-ов положить всухую — это даже для меня перебор. Вы превзошли мои ожидания.

Он замолчал на секунду, потом добавил.

— Жаль, что это ничего не меняет.

Я потянулся к чужому Су-57. Коснулся сознанием гладкого фюзеляжа, скользнул внутрь, в кабину, ожидая увидеть там пилота, но кабина была пуста. Очередной беспилотник, хотя и не такой, как NGAD. Иной, ведомый извне лично Ковчегом. Физически его там не было, но его сознание заполняло кабину, и от этого чужой Су-57 казался живым, живущим чужой, жуткой жизнью.

Я попытался проследить сигнал. Нырнул глубже, в те слои реальности, где не было ни звуков, ни красок, — только токи силы, связующие нити между администратором и его творением. Сигнал шёл из-под земли. Оттуда, из глубины, где под бетонными перекрытиями, под стальными колпаками, под десятками метров скальной породы разрасталась, пульсировала, дышала живая плоть нового Ковчега.

Я попытался найти точку откуда конкретно идет сигнал, антенну то есть, но не выходило. Излучение было размазано, рассеяно, словно его пропустили через множество ретрансляторов, разбросанных по всей сети подземных коммуникаций.

Бой начался без предупреждения. Ковчег бросил машину в крутой вираж, заходя слева, и выпустил первую ракету, которая — как тот первый блин, отвлеклась на рой тепловых ловушек. Дядя Саша выругался, но я уже включился в бой. Захват, пуск — моя ракета ушла к цели, но Ковчег легко ушёл от неё, словно знал, куда я выстрелю, ещё до того, как я нажал на гашетку.

Мы крутились в ночном небе, как два волка, пробуя друг друга на прочность. Ракеты уходили в пустоту, пушки гремели, трассеры рассекали облака. Никто не мог взять верх. Я чувствовал, что Ковчег дерётся в полную силу — и это было страшно. Его Су-57 двигался так же, как наш. Он повторял наши манёвры, предугадывал наши ходы, словно дрался с самим собой.

А потом он всё же попал куда-то в левое крыло. Машина вздрогнула, «заюлилила», в шлемофоне запищал сигнал повреждения — отказала гидравлика левого элерона. Ковчег зашёл снова, и ещё одна очередь вспорола фюзеляж. Замигали красные лампы. Двигатели зачихали, теряя тягу.