— У него — почти, у тебя получится без «почти».

Глядя, с каким наслаждением он затягивается, я тоже достаю сигарету, прикуриваю.

— А можешь туда, до переноса? До катастрофы?

Снайпер кивает:

— Могу. Какой период тебе нужен?

Я задумываюсь, и не успев открыть рот, оказываюсь там про что думал. Река, напротив огороды. Мама идёт с ведром от берега. Неподалёку мелкий пацан — это я. Время, судя по растительности, начало мая. Воду ещё не дали, поэтому на первые посадки родители таскают с реки. Я чётко осознаю, что в тот день так всё и было, это не выдумка Ковчега, он просто прокручивает запись. Тот, словно подслушав мои мысли — а может, и на самом деле подслушав, — говорит:

— Я не вру. Это действительно прошлое. Но оно в настоящем. Только скажи — и окажешься в своём собственном теле.

— А что взамен? — спросил я.

Снайпер задумался, затягиваясь не уменьшающейся сигаретой. Уголёк на конце тлел ровно, не сгорая, и это было единственным, что нарушало иллюзию реальности. Пахло рекой, молодой травой, сырой землёй. Я видел, как мама осторожно спускается с ведром к воде, как мелкий пацан — я — ковыряет палкой муравейник у забора. Всё настоящее. До дрожи.

— В один момент, — наконец заговорил он, — достаточно скоро, тебе придётся принять решение. Если ты выберешь правильный вариант, тот, на который я укажу, — окажешься там, где пожелаешь.

Он мотнул головой в сторону пацана:

— Хочешь — здесь. Хочешь — там, в начале нового пути. В любом отрезке твоей жизни.

Он замолчал. Я выждал паузу, но продолжения не последовало.

— А если не выберу? Если сам решу, и твой вариант не совпадёт с моим? Что тогда?

Снайпер усмехнулся. Криво, невесело.

— Тогда всё будет кончено для нас обоих. Я исчезну, ты исчезнешь. Нас не будет.

Я переварил это. Исчезнуть — не самое страшное. Я давно не боялся смерти. Но что-то в его тоне заставило меня спросить дальше:

— А остальные? Все эти реальности, «палубы», как ты их называешь. Что станет с ними?

Снайпер встретил мой взгляд и сказал:

— Они тоже исчезнут. Но не как мы с тобой — быстро и безболезненно. Они будут умирать долго и мучительно. Может, даже не один раз.

Я внутренне хмыкнул. Он говорил уверенно, глядя мне в глаза, но я вдруг понял: он врёт. Не в главном — то, что касалось переноса в прошлое, было правдой. Во всяком случае, он сам в это верил, и я это видел. А сейчас — врал. Про гибель реальностей. Причём ложь давалась ему тяжело. Не потому, что он такой честный — просто мне он врать не мог. По какой-то причине, которую я не понимал, это причиняло ему если не страдания, то серьёзные неудобства. Я видел, как дрогнул уголок его губ, как напряглась жилка на виске. Он отвёл взгляд.

Я молчал. Снайпер нахмурился. Кажется, он понял, что я не верю. Или почувствовал. Повернулся вполоборота, похлопал себя по карманам куртки, сунул руку в боковой, что-то достал, зажал в кулаке. Почесал щеку тыльной стороной ладони.

— Я знал, что ты не поверишь мне, — сказал он глухо. — Поэтому хочу доказать, что всё, что я говорил, — не сон, не выдумка, а правда.

Я напрягся.

— Когда ты проснёшься, зайди в ангар. К своему любимому пятьдесят седьмому.

— Зачем?

Снайпер хмыкнул. Присел на корточки — легко, упруго, как молодой.

— Там ты найдёшь подтверждение, что я не лгу. И что это не сон.

Он протянул руку к земле. Среди жухлой травы, у самой воды, одиноко желтел одуванчик — мелкий, ещё не распустившийся, с плотно сжатыми лепестками. Снайпер аккуратно, двумя пальцами, сорвал его под корень и поднял перед собой, как редкий трофей.

— Вот.

Я проснулся.

Глянул на часы — почти утро. Дядя Саша тихонько прихрапывал на своём месте, отвернувшись к стене. Я поднялся осторожно, чтобы не разбудить, наскоро умылся ледяной водой из крана, натянул комбинезон и вышел в коридор.

Опыт подобных сновидений у меня был, поэтому сомнений не оставалось. Во сне действительно приходил Ковчег — точнее, та его, сбежавшая часть. И говорил он правду. По крайней мере, в том, что касалось доказательства. Теперь оставалось только проверить.

По пути никого не встретил. База спала, только генератор гудел где-то внизу да вентиляция шелестела под потолком. Коридоры, гермодверь, ещё одна — все открылись автоматически, как всегда. В ангаре было тихо и сумрачно, горели только дежурные лампы вдоль стен. Су-57 стоял на платформе, техники закончили послеполётный осмотр ещё с вечера.

Я ещё издали увидел, что возле шасси что-то есть. Какая-то тёмная груда, непохожая на инструмент или забытую ветошь. Подошёл ближе. Сердце стукнуло и замерло.

Это был труп.

Один из техников — Ваня или Коля, я не сразу разобрал, — лежал на боку, неестественно подвернув руку под себя. Но хуже всего была голова. Она была вывернута почти на сто восемьдесят градусов, так, что лицо смотрело на собственную спину. Шея — тонкая, в багровых кровоподтёках, — была сломана, как сухая ветка. Ни крови, ни следов борьбы. Просто кто-то подошёл, взял за голову и резко крутанул. Быстро и очень профессионально.

А рядом с телом, на самом видном месте — на краю платформы, у стойки шасси, —одуванчик. Тот, из моего сна. Мелкий, жёлтый, с ещё не распустившимися лепестками. Сорванный под корень. Я наклонился и поднял его. Стебель был свежим, чуть влажным от утренней росы. Настоящим.

Первым делом я разбудил дядю Сашу, и коротко, в двух словах, обрисовал ситуацию. Он выслушал молча, потом сел, зевнул во весь рот, и так же молча кивнул.

Мы вернулись в ангар. Тело лежало на прежнем месте. Дядя Саша оглядел его, потом стремянку, потом платформу. Вздохнул.

— Давай аккуратно сделаем, так чтобы все выглядело естественно.

Я приподнял тело за плечи, он взялся за ноги. Мы перенесли его к подножию стремянки и уложили так, будто техник оступился на верхней ступеньке, рухнул вниз и свернул шею при падении. Голова теперь лежала под неестественным углом, но иначе — не вывернута назад, а запрокинута, как при ударе о бетон. Стремянку слегка сдвинули, чтобы картина выглядела убедительнее. Никаких следов борьбы, никаких лишних деталей. Несчастный случай — и всё.

Одуванчик я спрятал в нагрудный карман, под застёжку комбинезона.

Потом мы вышли в коридор и подняли тревогу. Первым прибежал Глеб, за ним — второй техник, потом остальные. Дежурного я растолкал лично — тот дрых без задних ног, устроившись в кресле в центре управления, и даже не слышал, как мы ходили мимо.

Глеб склонился над телом, пощупал пульс, потом выпрямился и мрачно оглядел стремянку.

— Шею свернул, — констатировал он. — Неудачно упал. Видать, ночью полез проверять что-то, оступился…

— С кем не бывает, — тихо сказал дядя Саша.

Я промолчал. Остальные тоже молчали. Камер в ангаре не было — в отличие от коридорных, — так что обвинить нас никто бы не смог. Но всё равно. Лучше пусть думают, что несчастный случай, чем начинают искать убийцу среди своих. Потому что убийца был не среди своих. Он вообще не был человеком.

Вылет из-за происшествия не откладывали, но вышел он пустым. Горючку сожгли, квадраты обшарили, а не встретили никого. Словно корпы вымерли, или кто-то убрал их с нашего пути. Я был уверен: это тоже заслуга Ковчега. Что он имел в виду, когда говорил про правильный выбор? Зачем ему моё решение, если он сам может всё? Эти вопросы крутились в голове весь день, не давая покоя.

Едва дождавшись вечера, я лёг на койку, пытаясь уснуть. Ведь там, в царстве Морфея, наверняка ждал Ковчег и ответы на вопросы. Ворочался, ворочался — и сам не заметил, как задремал.

На этот раз местом действия был мой дом. Утро, все спят. Дети у себя, Аня в нашей спальне. Меня нет. Это не удивительно — ночевал я редко, особенно в первое время. То дежурства, то вылазки. Судя по обстановке — год второй, может, третий.

Снайпер появился внезапно, будто включили. Я стоял у стены в зале, он сидел на диване. Вольготно так, закинув ногу на ногу. На журнальном столике перед ним дымилась чашка с чем-то горячим — не то чай, не то кофе. Домашняя обстановка, уютная. И этот чужак посреди неё, как паук в центре паутины.