Вечер на Пепельных Равнинах не наступал. Здесь просто сгущалась мгла. Серая, удушливая дымка, висевшая над хрустящим морем переплавленных костей, начала медленно наливаться цветом старой гематомы. Воздух стремительно остывал, вымораживая влагу из легких. Сапфировое море по правую руку от нас — эта пугающе безмятежная чаша ядовито-синей воды — потемнело, превратившись в монолитный слиток отравленного стекла. На нем по-прежнему не было ни единой волны. Контраст между мертвой, осыпающейся под сапогами сушей и абсолютно неподвижной водой вызывал тошнотворное головокружение.

Мы не стали разбивать лагерь. Какой к демонам лагерь в открытом поле, где нет ни камня, ни куста, а земля соткана из праха сожженных заживо поколений? Мы просто рухнули в неглубокую, выдутую ветром ложбину. Никакого огня. Даже одна искра здесь стала бы пылающим маяком для всего, что бродит во тьме вокруг Эре-Нергала. Мы сидели во мраке, кутаясь в изодранные, пропахшие слизью амфибий плащи, и сливались с окружающей нас серостью.

Слева от меня, подтянув колени к изуродованной груди, тяжело дышал Крэг. Во сне его непроходимая стойкость сдавала, и каждый вдох бугая сопровождался тяжелым, свистящим хрипом. Погнутая кираса скрежетала, словно внутри великана ломались сухие доски. Лира сидела неподалеку, обхватив себя тонкими руками. Девчонка не спала. Она смотрела прямо перед собой ничего не выражающим взглядом, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Лишенная посоха и потерявшая веру в свои силы, она пыталась сжаться до размеров пылинки, искренне надеясь, что этот мертвый мир забудет о ее существовании.

Из темноты доносился ритмичный, монотонный звук: вжик-вжик, вжик-вжик. Это Харгрим остервенело водил точильным камнем по лезвию запасного тесака. Гном делал это не ради остроты стали. Он цеплялся за этот звук, за привычное и понятное действие, выстраивая из него хлипкий барьер между своим рассудком и давящей, абсолютной тишиной пустоши.

А чуть поодаль, сливаясь с надвигающейся ночью так совершенно, что я скорее угадывал его присутствие, застыл Молчун. Он не ел, не отдыхал и, казалось, вообще не моргал, неподвижно глядя на восток. Пастух, следящий за тем, чтобы отара вовремя дошла до скотобойни.

Сухой хруст слюды вывел меня из оцепенения. Кто-то медленно, тяжело волоча ноги, спускался в нашу ложбину.

Это был Даррен. Бывший командир, чья воля сломалась где-то там, между козлоногим демоном и курганом бледной плоти, сожравшей Лориса. Он осел на пепел рядом со мной. От него пахло прокисшим потом, старой кровью и той глубокой, разъедающей обреченностью, которая бывает у приговоренных в ночь перед эшафотом.

Я не повернул головы. Мои пальцы методично втирали остатки масла в спусковой механизм арбалета, вычищая забившуюся костную пыль. Инструмент должен работать. Инструмент не имеет права на отчаяние.

Даррен долго молчал. Он смотрел туда же, куда и Молчун. На восток.

Туда, где на линии горизонта, вспарывая фиолетовое небо гнилыми, черными клыками, возвышался Эре-Нергал.

— Ты видел демонов, Марек, — голос Даррена шелестел, как сухой песок. Он больше не отдавал приказов. Он исповедовался пустоте. — Ты видел, как эта козлоногая тварь разрывала сталь, будто мокрую бумагу. А теперь посмотри туда.

Он поднял дрожащую руку, указывая на черные шпили.

— Там лежат тысячелетия. Там двери, которых рука живого человека не касалась со времен Падения. Там ловушки, которые питаются не плотью, а душами живых. И в центре всего этого сидит Тот-Кто-Во-Тьме.

Даррен медленно повернул ко мне лицо. В его тусклых глазах покачивалось отчаяние человека, осознавшего, что он пришел с тупым ножом на перестрелку требушетов.

— Твои отмычки… — он надрывно, болезненно усмехнулся. — Это просто куски железа. Твой арбалет — деревяшка. Твоя хваленая ловкость — лишь работа мышц. Как ты собираешься вскрыть это? Как можно украсть что-то у вечности? Мы же просто пыль, летящая в пасть чудовищу.

Его паника была заразной. Она липкой паутиной тянулась ко мне, пытаясь опутать разум, заставить опустить руки и признать собственное ничтожество перед лицом хтонического зла.

Я закончил протирать арбалет. Смачно, с сухим металлическим лязгом щелкнул предохранителем, проверяя жесткость хода. И лишь затем повернулся к наемнику. Мое лицо оставалось неподвижным. Во взгляде не было ни сочувствия, ни страха.

— Ты смотришь на это как на проклятие, Даррен. Как на ожившую легенду древних времен и непобедимых богов, — мой голос звучал ровно, не нарушая шепота пепельного ветра. — И именно эта ошибка убила Лориса. Именно она сейчас выедает тебя изнутри.

Я поднял руку. Между моих пальцев тускло блеснул тонкий, изогнутый щуп из закаленной стали.

— Для умелого вора нет разницы между сундуком ожиревшего барона в Кожевенном ряду и проклятым городом Жемчужных Королей. Разница лишь в масштабах декораций. И то, и другое создавалось с одной целью: чтобы никто чужой не вошел. И то, и другое строили те, кто считал себя умнее, хитрее и сильнее остального мира. Барон ставит стальные сувальды. Некромант возводит барьеры из душ и стягивает демонов.

Я выдержал паузу. В этой мертвой, вымороженной пустоши слова падали тяжело, словно камни на дно пересохшего колодца. Я давал Даррену время их переварить.

— Вся их хваленая древняя магия, Даррен, — это просто усложненная механика. Да, пружины в ней выкованы из чужих душ, а вместо смазки залита кровь, но суть не меняется. Любой зодчий, даже если он мнит себя творцом миров, страдает одной болезнью. Гордыней. Он всегда оставляет черный ход. Для себя. Не существует монолитов без трещин. Любая ловушка, способная выжечь целую армию, обязана иметь слепую зону, иначе она переварила бы своего создателя в первый же день.

Я чуть шевельнул пальцами, и отмычка мягко, без малейшего звука скользнула в скрытый паз на моем наруче.

— Тот-Кто-Во-Тьме может называть себя богом этого некрополя. Но он заперт в каменном мешке, который чертили инженеры. А любой чертеж — это уязвимость. Мои железки не полезут в драку с его демонами. Они нащупают единственную гнилую нить в этом гобелене, потянут за нее, и эта тысячелетняя душегубка даже не сообразит, как у нее вытащили самое ценное прямо из-под носа.

Бывший командир смотрел на меня, тяжело приоткрыв потрескавшиеся губы. Он отчаянно искал в моих глазах бред сумасшедшего. Но находил только цинизм профессионала, для которого не существует непостижимых чудес — лишь сложные замки, к которым пока не подобрали правильный щуп.

Я медленно поднялся. Стряхнул с кожаного плаща серый костный прах — он осыпался вниз, возвращаясь к своим безымянным хозяевам.

Затем повернулся лицом к востоку.

Ветер равнин рванул полы плаща. Там, на горизонте, вращалась свинцовая воронка над Эре-Нергалом. Его черные шпили вспарывали лиловое небо, напоминая клыки захлопнувшегося капкана. Оттуда, сквозь лиги пепла, тянуло таким первобытным, замогильным холодом, что у нормального человека заледенела бы сама душа.

Но в моей давно не осталось ничего, кроме желания выжить и профессиональной жадности.

Мои губы сами собой растянулись в кривой, хищной полуулыбке. Я смотрел не на обитель древнего зла. Я смотрел на самую сложную, смертоносную и прекрасную работу в своей жизни.

— Мы найдем нужный нажим, — произнес я очень тихо, зная, что сухой ветер унесет эти слова прямо к черным вратам. — Спите. Завтра мы идем грабить саму Смерть.

Он сжимал когтями, похожими на изогнутые алебарды, край усеченной вершины Дворца Слез. Столетиями он был лишь продолжением этого черного, поглощающего свет камня — немым стражем, чьи глаза видели, как рассыпаются в пыль королевства людей и гниют эльфийские леса. Для него время измерялось не часами, а эпохами, в течение которых Эре-Нергал неспешно переваривал неосторожных глупцов, осмелившихся шагнуть за его врата.

Сквозь стелющиеся под ним свинцовые тучи его мертвый, лишенный зрачков взгляд скользнул далеко на запад. Туда, где начинались Пепельные Равнины.