— Хватит истории, — жестко оборвал Даррен. — Оставь свои лекции для таверны. Идем дальше. Мне не нравится этот сквозняк.

Мы снова двинулись вперед. Еще через час или два монотонного марша звук наших шагов перестал биться о близкие стены и начал растекаться в стороны. Воздух стал суше, из него ушел запах влажного камня, сменившись явственным, тяжелым ароматом металла.

Зеленый свет в руках Харгрима выхватил из темноты арку.

— Стойте, — прохрипел гном, поднимая трубку выше.

Коридор закончился. Мы вышли в зал.

Я привычно сместился в сторону, уходя с линии прямого обзора, и всмотрелся в пространство. Это был старый гномий форпост, вырубленный прямо в массиве горы. Размеры впечатляли: здесь легко могла бы развернуться конная рота. Пол был выстлан массивными квадратными плитами, между которыми за века не проросло ни травинки пещерного лишайника. Вдоль стен стояли длинные, вытесанные из цельного камня скамьи. В центре зала возвышался круглый стол — или, скорее, каменный постамент, испещренный стершимися картами, вырубленными в породе. Но самым впечатляющим было окно. В дальней стене зала, выходящей в ущелье, зиял огромный, полукруглый пролом. Изначально это явно был наблюдательный пункт, но каменные решетки, которые должны были его закрывать, давно обрушились в пропасть.

— Укрытие, — с видимым облегчением выдохнул Даррен, опуская руку с мечом. — Мы сделаем привал здесь.

Отряд ввалился в зал, словно стая побитых собак. Лира осела на холодные плиты, подтянув колени к подбородку и уставившись в пустоту. Бран со стоном сбросил на пол свои тяжелые сумки, вытер пот со лба и принялся стаскивать промокшую насквозь волчью шкуру. Молчаливый напарник Даррена мгновенно растворился в самых густых тенях зала, заняв позицию, с которой просматривался и входной тоннель, и пролом в стене. Профессионал.

Я не спешил садиться. Пока остальные расслаблялись, моя паранойя гнала меня вперед. Я бесшумно обошел зал по периметру, проверяя углы. Заглянул за массивный каменный стол. Проверил темные ниши, в которых когда-то хранились запасы арбалетных болтов — сейчас там лежала только серая пыль и несколько ржавых металлических полос, рассыпающихся трухой при малейшем касании. Только убедившись, что в тенях не прячется какая-нибудь многоногая тварь, я подошел к огромному окну. Ветер здесь дул с остервенением, завывая в неровных краях пролома. Я осторожно выглянул наружу. Несмотря на темноту, я чувствовал, что высота была головокружительной. Далеко внизу ревела река, мимо которой мы шли утром.

Я глубоко вдохнул холодный воздух. Выжили. На этот раз.

— Что за уродство, — раздался позади громкий, недовольный голос.

Я обернулся. Харгрим стоял посреди зала, уперев короткие руки в бока, и с брезгливым выражением лица, которое можно увидеть только у столичных критиков перед плохой картиной, разглядывал потолок.

— Ты о чем, гном? — Бран, откупоривший свой бурдюк, вопросительно поднял бровь. — По-моему, отличная пещера. Сухо, просторно. Жаль, пива нет.

— Это не пещера, это архитектурный позор! — Харгрим в сердцах пнул ножку каменного стола. — Посмотрите на этот свод! Теос Всемогущий, да тут до потолка добрых двадцать футов! На кой ляд, скажите мне, инженеры Железной Кирки вырубали такую высоту? Мы что, собирались летать здесь на грифонах?

Подрывник возмущенно затряс своей грязной, перепачканной в крови слепцов бородой, тыча коротким пальцем вверх.

— Это непрактично! Теплый воздух уходит наверх! Освещать такой объем — значит тратить лишний фосфор! Гномий свод должен быть плотным, приземистым, он должен давить на врага, заставлять его пригибаться! А это… — Харгрим сплюнул. — Это реверанс в сторону лесных феечек. Наши мастера строили этот форпост в те времена, когда мы еще водили дружбу с эльфами. Наверняка проклятые остроухие союзнички жаловались, что в нормальных тоннелях их длинные, бесполезные уши трутся о потолок. Тьфу! Прогнулись под эстетику, забыв о функциональности!

— Этот зал… в нем есть хотя бы намек на изящество. В отличие от тебя, — пробормотал Лорис со своей скамьи. Южанин кое-как обмотал поврежденные кисти обрывками шелка и теперь баюкал их на коленях, его лицо было бледным от боли.

Харгрим побагровел и уже открыл рот, чтобы выдать тираду, от которой с потолка посыпалась бы пыль, но Даррен резко поднял руку.

— Заткнулись оба, — скомандовал он. Командир стоял у стены, устало массируя переносицу. — Радуйтесь, что над головой камень, а не зубы слепцов. Отдыхаем три часа. Разжечь огонь не сможем — свет пойдет в окно, это маяк для всего ущелья. Ешьте что осталось, пейте воду. Крэг, первая вахта у входа.

Я отошел от пролома и выбрал себе место в самом темном углу зала, прислонившись спиной к стыку двух массивных каменных блоков. Положил арбалет на колени. Снял с пояса кожаную флягу и сделал крошечный глоток ледяной воды, смывая с губ привкус каменной крошки. Мой взгляд скользил по залу. Бран что-то тихо бормотал, разглядывая лезвие своего меча. Крэг застыл у арки входа, неподвижный и бездумный, как големы, которых описывают в древних свитках. Лира заснула, свернувшись в клубок на холодном камне, ее дыхание было прерывистым, лицо периодически искажала судорога — даже во сне она не могла сбежать от пережитого.

А я смотрел на стертую карту на каменном столе в центре зала. Пальцы сами собой легли на рукоять кинжала. Харгрим сказал, что гномы ушли глубже и запечатали тоннели. Форпост пуст. Но в этом зале, в воздухе, пахнущем древними временами, было что-то неправильное. В Кожевенном ряду, когда ты забираешься в пустой, заброшенный дом, там всегда есть следы запустения: паутина, крысиный помет, мусор, нанесенный ветром. Я прищурился, вглядываясь в пол вокруг каменного стола. В слабом, сером свете, падающем из пролома, было четко видно: пол здесь был чистым. В центре зала, в радиусе пяти шагов от постамента, не было ни пылинки.

Словно кто-то — или что-то — приходило сюда. И приходило совсем недавно.

Я перевел взгляд на отряд. Они ломались. Это было видно по их позам, по тому, как они дышали. Даррен сидел неподалеку от меня, обхватив голову руками. В тусклом, мертвенно-зеленом свете гномьей трубки, которую Харгрим положил на каменную скамью, лицо командира казалось высеченным из пепла. Шрам на его брови налился кровью. Он был измотан. Он терял контроль над ситуацией, и, что хуже всего, он сам это прекрасно понимал. Лорис выглядел паршивее всех. Южанин сидел на корточках возле стены, раскачиваясь взад-вперед, как слабоумный в городской лечебнице. Его метаморфоза была пугающей. От былого лоска, от того надменного, грациозного павлина, который с брезгливой ухмылкой рассуждал о совершенных пропорциях Теоса-Архитектора, не осталось ровным счетом ничего. Роскошный доспех был безнадежно испорчен: глубокие царапины от когтей слепцов чередовались с подпалинами от алхимического огня и налипшими кусками гниющей слизи. Светлые, некогда безупречные волосы свисали грязными лохмотьями, облепив ввалившиеся щеки.

Но самым страшным были его руки. Лорис ободрал пальцы в кровь, когда мы карабкались по отвесной скале. Для вора или дуэлянта потерять чувствительность пальцев — все равно что слепому потерять поводыря. Он кое-как обмотал кисти оторванными полосами шелковой рубашки, но ткань уже пропиталась бурой кровью. Я наблюдал, как он дрожащими руками пытается оттереть пятно черной слизи с ножен своего кинжала. Ткань скользила. Изуродованные пальцы не слушались, подводили его. Южанин тихо, прерывисто застонал, когда неосторожное движение отозвалось болью в сорванных ногтях. Он выронил тряпку.

Именно в этот момент натянутая струна его терпения со звоном лопнула.

Лорис перестал раскачиваться. Он замер, уставившись в пустоту перед собой. Затем из его горла вырвался смешок. Тихий, сухой, похожий на шелест пергамента, который бросили в огонь. Смешок перерос в булькающее хихиканье, а затем — в откровенный, истеричный смех, от которого у меня между лопаток скользнул неприятный холодок.