— Долго. Но ты справишься, ты же сильная?
Она кивнула, будто соглашаясь, и перевела взгляд на старика, сидевшего на соседней койке. Он вытянул в проход правую ногу, вернее, то, что ему её заменяло: вместо голени и стопы к бедру была пристёгнута грубо вытесанная, будто из простого берёзового полена, палка. Деревянная нога словно из старых романов Стивенсона, не фабричный протез, а будто бы дома, за печкой, одним топором вырубленная, была потёртой, со стёсанной наискось толстой железной набойкой снизу.
— С той войны ещё, — проговорил дед, заметив мой взгляд, — с первой германской. Под Перемышлем тогда бонбой оторвало. Я ж тогда молодой был, горячий, думал — всё, труба, жизня кончилась. А ничего, вишь ты, приноровился помаленьку да и прыгаю себе. Вот и Танюшке своей толкую: раз дохтур ваш обещал, что ручка будет работать, — значит, будет. Толковый, видать, дохтур-то ваш: лишнего не скажет, а что скажет — за то отвечать приучен, хучь и молодой ишшо.
— Будет работать, — ответил я, разглядывая заслуженную ветеранскую деревяшку, наплевав на то, что это могло показаться невежливым. — Должна.
А перед глазами у меня в это время мелькали картинки и описания лёгких углепластиковых протезов, бионических конечностей, что сгибались и разгибались по импульсу от сохранённых мышц. Здесь, в сорок первом, это, конечно, было невозможной фантастикой, но ведь даже простой шарнирный протез — уже не грубо отёсанное берёзовое полено, примотанное ремнями. Коленный и голеностопный на шарнирах, культеприёмная гильза… Ведь это же уже можно сделать на заводах? Надо будет при случае поговорить с Сухоруковым, вдруг у них на «Ревтруде» найдутся умельцы, которые возьмутся и за такую работу?
— Фёдор… как вас по батюшке?
— Пантелеич, — выпрямился старый солдат, а девчушка перестала возиться рядом со мной, глядя во все глаза на нас обоих.
— Фёдор Пантелеевич, а вот, к примеру, если бы вместо этой деревяшки была у вас железная или даже деревянная нога, которая гнулась бы в коленке и в голени, вы тогда что бы сделали? — мысль покоя не давала никак.
— Чего сделал бы? — задумчиво переспросил старик, пожевав губами. — Пошёл бы немца бить, ясное дело. Я бы и так пошёл, да в военкомате от ворот поворот дали, сказали: на двух-то ногах не всех отправлять успеваем, а тут ты, старый хрен, на трёх прискакал, и две деревянные, если с костылём считать. Скачи взад, на печку, к бабке своей… А старуха-то моя на погосте пятый год как, мне к ней пока никак нельзя, дохтур. Вишь ты, что деется-то кругом?
В его взгляде на внучкину руку в гипсе было столько ярости и боли, что она даже айкнула.
— Вижу, Фёдор Пантелеевич, вижу. Каждый день вижу, — поднял я глаза с деревянной ноги на ветерана.
— То-то и оно, дохтур, то-то и оно, — проговорил он. — Некогда помирать-то нам. Этих, паскуд-то, первых спровадить под землю надо. Чтоб детки живы-здоровы были. Как у них, сук последних, прости Господи, крылья-то все не отпали там, на небе, когда летели такой ужас творить…
— Не последних, — вздохнул я, зная о том, что бомбить, и не только Тамбов, будут ещё не раз и не два. — А про «спровадить» — точно сказано. Спровадим, обязательно спровадим. И детки будут живы-здоровы…
Коля, появившийся в коридоре не пойми откуда — утром на койке его не было, и где он провёл ночь, я не знал — тронул меня за локоть и отвёл чуть в сторону.
— Мальцев передал: Сличенко заберут завтра утром, — сказал он негромко, почти на ухо.
Он произнёс фамилию сухо, как чужую. Не Люба, не Любаша, не «рыженькая», а «Сличенко». Будто отодвигая подальше память о том, как она ещё неделю назад хохотала в сестринской, пела с Лидой песни, меняла компрессы и поила чаем раненых. Думать о том, что на расстоянии вытянутой руки от его беременной жены, рядом, бок о бок, крутилась эта тварь, способная убить безвредную дряхлую старуху, а потом спать рядом с её мумией, ему явно было тяжело. И не ему одному.
Девчата-сёстры и санитарки второй день ходили потерянными. Слишком много навалилось на «четырёхсотый» разом: аресты, нападения, стрельба, шпионы, бомбёжка, дети в кузове полуторки. Казалось, тот приём на сортировке, когда из кузова выпала кукла с оплавленной головой, а за ней потянулись носилки с телами, добил их окончательно. Врачи и старший медперсонал старались поддерживать, как могли. Помогало по-разному.
Оксана, например, брала кого-нибудь из бледных младших сестёр за плечи и уводила в сестринскую, где заставляла выпить горячего чаю с сахаром. Серафима читала лекции по анатомии, сухо, монотонно, как в институте, но это отвлекало. Зина кормила так, будто от количества съеденного напрямую зависела победа на фронте. А я… я просто работал. Как и все здесь.
К товарищу Машкину после обеда пришли посетители, и это было отдельное представление. Две женщины: одна в возрасте за сорок, с ярко-красной помадой и обесцвеченными «под Орлову» волосами, и вторая, не старше тридцати, жгучая длинноволосая брюнетка. Они столкнулись в дверях его палаты и сначала замерли, разглядывая друг друга с одинаковым выражением хищного недоумения. А потом заметили, что пальто и сапоги у них были одинаковые. И началось.
— Это что ещё за фря? Ты что тут забыла⁈ — взвизгнула первая, та, что с красной помадой.
— Ах, фря⁈ — взвыла вторая, брюнетка. — Это я-то фря⁈ Да ты кто такая сама есть, старая ты вешалка⁈
Они вцепились друг другу в волосы с такой яростью, что я на мгновение опешил. Клок обесцвеченных перекисью волос полетел в одну сторону, клок чёрных — в другую. Визг стоял такой, что, казалось, все до единого свежевставленные стёкла на этаже вот-вот повылетают снова. Мальцевские, проходившие по коридору, среагировали мгновенно, буквально выкатив этот визжащий, царапающийся и орущий клубок на крыльцо, где и оставили их выяснять отношения, не тревожа кошачьим концертом раненых и выздоравливающих.
Оксана потом, по большому секрету, рассказывала мне в ординаторской:
— Вань, ты бы видел!.. Товарищ Машкин, бедолага, лежит себе, расслабляет ротовой аппарат, как было велено, а тут в палату к нему врываются две… две эти. Оказалось, жёны, представляешь?
— Обе? — не поверил я.
— Ну! Натурально, обе-две! Первая — законная, родная, та, что постарше и с красной помадой. А вторая — «двоюродная», неофициальная, которая брюнетка помоложе. Они у него, представляешь, в одном доме живут, только в разных квартирах. Он старшей-то жене говорил, что в командировки мотается, а сам промеж этажей мотался, подлец!
— И как он там? — спросил я, чувствуя, что улыбку скрыть не смогу. Она сплетничала так искренне и самозабвенно, что, казалось, позабыла вчерашние поминки.
— Лежит, бедный, и на любой звук теперь вздрагивает, даже на шаги в коридоре. Видать, бывают штуки похлеще немецких бомбардировщиков и отравленных осколков!
А вечером заехал «на чай», как он сам выразился, Андрей Ильич Березин. Меня вызвали в кабинет к Покровскому, где он и дожидался, в штатском костюме, при галстуке, с потёртым кожаным портфелем на столе.
— Не помешал? — спросил он, едва я вошёл.
— Никак нет, товарищ майор госбезопасности, — отрапортовал я полушутя, хотя и не был уверен, что с такими стоило шутить даже наполовину.
— Брось ты, Вань, — он отмахнулся. — Не на службе. Я к тебе, можно сказать, по личному вопросу.
Он открыл портфель, который, видимо, в этой «штатской форме» заменял ему командирский планшет, и достал оттуда листок бумаги с характерными краями — я узнал бумагу для фототелеграфа и перестал дышать. А потом посмотрел на изображение и втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
Там была нарисована не то ёлка, составленная из треугольников, к которым были пририсованы две турбины от самолёта в верхней части, не то очень гипертрофированная женщина в широкой юбке. У ног этой фигуры стоял треугольник поменьше, с двумя косичками, державший в левой палочке-руке совсем уж крошечный треугольничек. Сбоку, на уровне головы большого треугольника, была пририсована звезда — неровная, пятиконечная, но явно выводившаяся очень старательно.
