Я зашёл к нему в палату, когда там ещё толпились люди. Двое в штатском, но с очевидной выправкой военных, стояли у дверей. Ещё двое в форме НКВД замерли атлантами у окна. Новая заведующая терапией, Лина, назначенная совсем недавно вместо арестованного Лихова, стояла возле кровати непростого пациента, словно не решаясь подойти.

— Вишь как оно бывает, доктор? — слабым голосом спросил товарищ Дед. Слишком слабым.

— Вижу, — буркнул я, подходя ближе, не дождавшись, когда Лина начнёт уже делать свою работу.

Она посторонилась, уступая мне место у койки, кажется, с облегчением. Я взял Березина за запястье, нащупывая пульс, и глянул на часы, подаренные им же, или его коллегами. Стрелка бежала ровно, отсчитывая секунды.

— Жить буду? — спросил он с тревогой, сделав вид, что пошутил. Или что «с тревогой».

— Освободите палату. Лина, ты тоже, — велел я.

Она выскочила мгновенно, явно радуясь возможности уйти, и это было ожидаемо. Двое в штатском и те, что были в форме, переглянулись. Но по неуловимому движению брови Березина вышли и они, молча, без вопросов. А вот это уже было неожиданно.

— Будете, Андрей Ильич, конечно будете, — ответил я, отпуская его запястье. — Ну, или станете первым, кто умер от того, что натёр губы синей копиркой… Какими судьбами?

Он замолчал на секунду, а потом улыбнулся всё с той же мудрой стариковской хитринкой, которую я так хорошо запомнил по нашей с ним первой встрече под клёном.

— Жук ты, Ваня, ох и жук! — восхитился он, не скрывая удовольствия. — Но шутки у вас, врачей, всё-таки дурацкие, конечно… Как про копирку узнал?

— Пальцы на правой руке, — я кивнул на его кисть, лежавшую поверх одеяла. Подушечки указательного и большого пальцев были едва заметно окрашены в синеватый оттенок. — И со стороны слизистой цвет у губ нормальный, синюшность, цианоз по-нашему, только снаружи.

— Молодцом, доктор, молодцом, — он замолчал.

Я ждал, понимая, что этот человек ничего не делал просто так. И если он симулирует сердечный приступ, чтобы лечь в госпиталь, значит, так надо. Хоть и совершенно точно не мне.

— Кому из моих грозит опасность? — не дождавшись продолжения, спросил я.

— Самому бы знать… — явно нехотя буркнул он, ёрзнув на кровати так, что скрипнули пружины. Лежать в расслабленной позе инфарктника он точно не привык, и это тоже было заметно. — Но то, что шваль эту не предупредили перед налётом, означает одно: искомое лицо по-прежнему тут, в госпитале. И вчера в ночь находилось среди оставшихся здесь же, внутри, не выходя.

Он замолчал, но мне продолжения и не требовалось. Я хмуро кивнул, переваривая информацию о том, что круг подозреваемых сузился. Но от ощущения того, что враг дышит в затылок, легче не становилось. Не самое приятное чувство — вынужденное ожидание удара скальпелем меж рёбер, в почку или в гортань. Неизвестно, чьего и когда.

— Вот и решили мы с товарищами устроить мне за заслуги санаторно-курортное лечение, — продолжал Березин, стараясь сгладить впечатление. — Буду лежать тут, изображая тяжёлого больного. Смотреть, слушать. Ждать. Может, вражина решит, что умирающий чекист — удобная мишень, и выдаст себя. Поможешь?

— Конечно, — хмыкнул я. — Четыре лба с оружием сторожат, или да целься в чекиста, чем не мишень? А помочь — помогу, конечно, я ж клятву давал.

— Бойцы уйдут, им ночевать со мной, стареньким, никакого интересу нет. А клятву вашу читал, как же… — он опять хитро улыбнулся. — Там, помнится, что-то про пессарий было, если мне память не изменяет.

Я невольно хмыкнул. В клятве Гиппократа были слова: «Я не вручу никакой женщине абортивного пессария», но это в исходном варианте, древнегреческом. В тексте «Присяги врача Советского союза», которую давал и я, таких подробностей не было. Надо же, Березин и это знал. Всё-то он знал, этот старый волкодав.

— Ограничимся «не навреди», — ответил я, всё ещё улыбаясь. — В вашем случае это самое актуальное.

— Ну, «не навреди» — это хорошо, — кивнул он. — Я постараюсь не навредить. А ты постарайся быть повнимательнее. И… будь осторожен, Ваня. Ты нужен нам живым.

— Вы тоже, — ответил я, делая вид, что второй и третий смыслы этого толстого намёка не уловил. — Но мне, как вашему лечащему врачу, не помешала бы информация. Для анамнеза, для истории болезни.

Я смотрел на него внимательно, твёрдо, зная, что «Дед» мог и отшутиться, и послать меня своим командным шёпотом к чёртовой матери, чтоб не лез не в своё дело. Но он снова удивил.

— Почерки сличили, исследовали основательно. Из столицы эксперт прибыл, — он смотрел на меня тем самым, за годы натренированным взглядом, от которого не укрылось бы ни единое движение самого малого из мимических мускулов. Но моя маска хмурой усталости, что въелась в них за последние дни, не подвела — ни один не дрогнул.

— Писал мужчина средних лет. Рациональный, холодный, сдержанный в эмоциях. Умеющий мыслить стратегически, но способный к молниеносно быстрому принятию решений. Бесстрашный, спокойный, умеющий выжидать, — Березин говорил ровно, не выделяя интонацией ни одного определения. Но этого и не требовалось. Страшный враг, ядовитая змея прямо за пазухой: дождётся идеального момента и ужалит.

— Ростом скорее всего ниже среднего. Возможно, левша или переученный правша. Говорили, так бывает, когда после травмы учатся во взрослом уже возрасте другой рукой писать, какие-то там наклоны-нажимы, я не вникал, — так, дальше пошли предположения. До этого были факты. Легче и понятнее не становилось. — Но совершенно точно мужчина. Сейчас специалист изучает документы персонала, Ваня. Может, подскажешь чего?

Вопрос прозвучал снова вразрез, как он умел и явно долго практиковал. Но я лишь покачал головой. То, что мне очень жаль, что помочь госбезопасности ничем не могу, наверняка читалось по лицу невооружённым взглядом. И я очень надеялся, что спрятать тревогу из-за слов «учился писать другой рукой во взрослом возрасте после травмы» удалось. Дед вздохнул.

— Это всё? — спросил я, и аж сам удивился. Прозвучало так, будто он прибыл ко мне на доклад, а я недоволен тем, что сведений получил мало.

— Шустёр ты, Ваня, — протянул Андрей Ильич, и глаз его стал ещё острее. — Хорошо же вас учили в твоём институте. Цепкий ты… к деталям.

— Извините, если грубовато вышло, — чуть склонил голову я. — Привычка профессиональная. Если есть шанс узнать о болезни всё, то потерять его нельзя, это преступление, потенциальное убийство пациента.

— Слыхал я про то, как один молодой доктор, — на этот раз акцент был на «молодом», — недавно настаивал на расстреле одними советскими гражданами других. За потенциальный побег.

— Было дело, Андрей Ильич, — согласно кивнул я, не отводя глаз. — Им пояснил, и вам повторю: там советских граждан не было. Там были наши с вами боевые товарищи и шайка ублюдков, что пришли резать и стрелять женщин и раненых.

— Слышал, да, — согласился он. — Но не круто ли? Я думал, ты более… сдержан.

— Я тоже так думал. Ещё пару месяцев назад, каюсь, мне бы и в голову такого не пришло. Видимо, политическая и идейная близорукость. Но прошла неожиданно, вместе с той контузией, что я за Днепром получил. И как рукой сняло лишние мысли, верите? Мы выходили из окружения, когда кругом враги, везде, в каждой вёске… деревне, по-белорусски.

Он вскинул бровь на незнакомое, наверное, слово, вот я и пояснил.

— С нами шли женщины и дети. И по обоим берегам мы тоже видели женщин и детей. Среди них были советские граждане. Они делились хлебом и водой. Были и другие, которые угощали не наших. Их я не виню, и страх их понимаю, хоть и противно это, конечно. Но там у них выбора не было, а за юбками прятались дети. А здесь — был. И они его сделали. И мне плевать, под воздействием препаратов ли, по иным каким-то соображениям или по причине врождённых дефектов. И не поручусь, что вам было бы, кого допрашивать, если бы за пулемётом сидел я сам.

— Спасибо за честность, Ваня, — помолчав, сказал старый чекист. — Это дорогого стоит. И чувства твои я понимаю. Было такое. И в Ферганской группе войск, и после было. Когда одни еду несут, а другие вслед плюют советской власти. И хуже было. Когда днём несли еду, а ночью приходили резать тех, кто с той еды не отравился насмерть.