— Иван Николаевич, тут странное что-то, — неуверенно проговорила она, подвигая ближе записи. — С позавчерашним эшелоном прибыло сто девяносто два раненых. После обработки дальше в тыл ушло семьдесят девять. По документам у нас на излечении — сто тринадцать.

Цифры пока сходились. Но то, что вместе с ними сходились её брови, мне не нравилось.

— А в палатах — сто двенадцать, — она развела руками.

Вот это номер. Потеряли бойца? В бумагах или в одном из эшелонов? В госпитале теряться было негде, тут если кого-то теряли в операционной, то находили на кладбище, как невесело шутил Покровский.

— Имя установила?

— Да, — она ткнула пальцем в ту самую фамилию. — Иванов Иван Петрович, триста девяносто третья разведрота триста двадцать седьмой стрелковой. Отправлен с ПМП в ранением головы и груди, наложены повязки.

Она показала карточку раненого, где то, что произнесла вслух, было написано чернилами, вместе с датой и временем заполнения и указанием эвакуации в лежачем положении. Я вгляделся в почерк, читая ФИО и обозначения анатомической области. Карточка была стандартная, таких в перевидал уйму. А вот почерк такой видел только один раз. Мелкий, ювелирный. Так на полковом медпункте не пишут — некогда. Так вот ты какой, Иван Петрович, чертёнок номер сто тринадцать…

— Окс, Чарного ко мне. Если увидишь Мальцева — и его. Не увидишь — нарочно не ищи, — карточка в руках не дрогнула, как и мой голос. Но Смирнову как сдуло.

— Вы же не думаете… — начала шёпотом Катя.

— В том-то и беда, Катюша, что думаю. Постоянно я думаю, — ответил я, задумчиво глядя на типографский бланк.

Коля прилетел быстро, Сергея с ними не было, значит, на глаза не попался.

— Что? — разведка, даже санитарная, времени терять не любила и не хотела.

— Смотри, — я протянул ему карточку. — Почерк.

— Да ла-а-адно, — взлетели его брови.

— Прохладно, — перебила военфельдшер. — Я не люблю, как Зинка, когда чего-то не понимаю. Чего вас так в том Иванове напугало-то?

— Да погоди ты, Пална, — отмахнулся Коля. — Вань, ты что, думаешь…

— Да вы сговорились, что ли? — я уставился на него, а Катя прыснула, но тут же постаралась сделать серьёзное лицо. — Думаю, конечно! У меня работа такая, и у тебя, мы говорили уже об том, забыл? Думать сперва. Вот и скажи мне, дружище — с кем нам надо этими наблюдениями сперва поделиться? Нет, стоп, не говори. Возьми бумажку, возьми бдительного товарища Белову и дуй до Мальцева. Пусть он сам собирает сведения, кто, где и когда последний раз видал того Иванова. Может, вспомнят, откуда он в эшелон попал. И был ли в вагонах с кем-то.

Глаза Кати и Оксаны полезли на лбы, а Чарный нахмурился. Да, представить, что в суматохе ночной сортировки на станции в подводу попал «заяц», было трудно. Но навыки и выдержка того сто тринадцатого сразу начинали вызывать уважение. Или обоснованные опасения, скорее — чего его уважать-то, вражину, его уничтожать надо без пощады.

— И пусть свяжутся, если есть связь, с триста двадцать седьмой дивизией. Что-то лишку тут у нас тайн и загадок для эвакуационного госпиталя. И я с Зинаидой Ивановной согласен тут — тоже не люблю, когда чего-то не понимаю.

Коля молча кивнул и вышел, быстро. Когда мы с Оксаной вышли следом — его в коридоре уже не было.

— Тьфу, чёрт летучий, ещё один, — ругнулась она.

— Чего «ещё один»? — удивился я.

— Да эти, ОМСДОНы, не при них будет сказано, — пояснила она, но легче мне не стало. — Ну разведчики эти, дзержинцы. Лютые парни, я их на Финской тоже навидалась.

— А Коля тут причём?

— Коля тут при ком, Ваня. При тебе да при нас, грешных, — неожиданно серьёзно проговорила она. — Димка Козырев, Гавря и Мироха тренировались с ними вместе, с волками этими. Повышали квалификацию. И до той поры никто не жаловался, а уж после курсов этих — тем более.

Я вспомнил то чувство, когда впервые увидел Тимофеева в лесу под Перегоновкой. Когда простуженный будто голос сказал мне: «Свои. Не балуй, доктор».

— Так Гаврила Ильич же со сто шестидесятого стрелкового? — мозг за новостями не успевал.

— И чего? — снисходительно посмотрела на меня Оксана. — Ты вон с четыреста сорок девятого. Где твой полк, Ваня, и где ты? Не важно это. Война кругом. Где застала — там и воюем. Кто как может.

Она вздохнула, поведя плечами, а я поймал себя на мысли, что захотел обнять её, эту сильную, но такую слабую на самом деле женщину. И плевать было, что этого моего тела она была на несколько лет старше. И этот тонкий запах ландыша снова чувствовался, когда я шёл чуть позади неё. Но она была права кругом.

— Кто на очереди, — спросил я прежним голосом, обгоняя её.

— Во, другой разговор! — слышно было, что она улыбалась. — А то взялся мозги тиранить себе, кто да что… В третьей операционной брюшник, осколочные. Опять в покойники норовят записать, по старым правилам.

— Выпишем. У нас с этим быстро. Кто ассистент? — почему-то слышать такой её голос было приятнее.

— Фимка, кто… Кому ещё сильнее всех охота в чужом дерьме да потрохах рыться? — хмыкнула Смирнова.

— Работа наша такая, — эти слова я едва не пропел, как в той песне про снег и ветер.

— Ну и славно! А от ишь ты — устал он, — знакомые скандальные нотки заставили улыбнуться и меня, и в операционную мы зашли, как говорится, в хорошем, рабочем настроении.

Раненый был уже «загружен», эфирный дух стоял плотный, привычный. Рана была тоже привычной, поганой — когда куски рваного железа влетают в мягкий человеческий живот так всегда бывает.

Хуже всего то, что осколки обычно разлетаются ещё и внутри тела, формируя слепые «карманы», сохраняя там всю заразу, которая попала в рану снаружи. И пропустить мельчайший из них, значит дать потерявшему много крови бойцу шанс не на выздоровление, а на смерть от перитонита. Поэтому искать эти ядовитые зубы приходилось долго и кропотливо. Но с другой стороны, тут было гораздо лучше, в госпитале — тут был рентген. От привычных мне отличавшийся, как небо днём от земли ночью, но всё равно. Очень был бы кстати аппарат УЗИ, хоть самый первый Сименс, но до него было ещё лет двадцать пять. И искать железки в живом человеке приходилось наощупь, ориентируясь по снимку, по одной проекции.

Я читал, что в войну раненые часто погибали после таких операций, и их было принято передавать в самые дальние тыловые госпиталя по принципу «докуда доедет». Сам я чаще всего работал иначе: остановить кровотечение, почистить рану по минимуму, закрыть полость и отправить дальше, туда, где перельют крови столько, сколько надо, где антибиотики и интенсивная терапия. Тут такого не было. И три часа по локоть внутри живого человека. С резекциями, анастомозами, ушиванием печени и удалением селезёнки.

— Пульс?

— Восемьдесят, наполненный — отозвалась немедленно Маруся.

Это там, потом, появятся аппараты. Здесь у стола сидела на низкой скамеечке медсестра, держа одну руку на запястье, а другую — на шее раненого.

— Хорошо, — отходя от стола сказал я.

Ещё бы не хорошо — два литра крови мы в него залили. Из того самого запаса, который успели собрать буквально за пару дней. Костакова гордилась им так, будто своими руками собрала и направила на фронт танк или самолёт.

— Следить за температурой и дренажами. Всё, что на снимке было, мы нашли. Спасибо за работу, товарищи!

— Вам спасибо, Иван Николаевич! — голоса нестройного хора будто по спине погладил ободряюще, когда выходил.

— Сверили образцы почерка, — выдохнул Коля, когда вернулся вечером.

Он почти рухнул на свою койку, подхватил с тумбочки чайник и присосался к носику, гулко глотая остывший кипяток. Я молчал, дожидаясь, пока разведка напьётся.

— Одна рука. Там у них эксперт какой-то специальный из Москвы, сказал «сто процентов гарантии — обе бумаги написаны одним и тем же человеком!» — говорить он начал в промежутках между глотками.