— Увидишь. Даю тебе слово, что больше не подойду к твоей лаборатории, Вассилис. Этого не повторится. Но… кое-что ещё я тоже не хочу повторять. А именно… Не хочу повторять судьбу дурочек, которые оголтело кидаются доказывать мужику, что уж они-то сумеют растопить его каменное и чёрствое сердце; не стану тратить время, чтобы в чем-то тебя убедить; но я считаю, ты имеешь право знать. Нельзя приказать другому не испытывать чувства. Ты имеешь право никому не верить и ненавидеть людей; но и я — имею право любить тебя.

— Ну что. Вижу, ты вытащила последний козырь, — бросил он, отворачиваясь. — Если ты хочешь и дальше со мной трахаться, Этна, — запомни: больше ты этих слов, с помощью которых людишки манипулируют друг другом, в моём присутствии произносить не станешь. Я понятно выразился?

— Понятно, — моментально отреагировала я. — Только не мог бы ты пояснить: «последний козырь» — это ты что имел в виду? Почему моё признание в любви ты воспринял как «последний козырь» — чего я, по-твоему, с его помощью пыталась добиться? Мне ничего от тебя не надо, я же сказала. Ни один цент из заработанных тобой миллионов и миллиардов долларов меня не интересует, если ты о корысти. Ты зря подозреваешь меня в том, что я зачем-то пытаюсь пускать тебе пыль в глаза.

— Если ты продолжишь сейчас эту тему, я решу, что твоя задница соскучилась и снаружи — по моему ремню, и внутри — по моему члену, — пригрозил Такуди; поэтому я сочла, что благоразумнее будет замолчать — и довольно быстро заснула, уткнувшись в его напряжённую, непримиримую спину.

Прошло три месяца с тех пор, как мы с Такуди начали встречаться.

Для секса.

Но лучше уж так, чем никак. К тому же, даже наивная и совсем неопытная я быстро поняла, что ревновать «милого Васю-Василька» мне было не к кому: он весь в работе.

И всё-таки я ревновала его… Ревновала к «Артэмису-Тэмису».

ARTEMIS — Acceleration, Reconnection, Turbulence and Electrodynamics of the Moon's Interaction with the Sun (Наблюдение за ускорением, перезамыканием, турбулентностью и электродинамикой при взаимодействии Луны и Солнца); THEMIS — Time History of Events and Macroscale Interactions during Substorms (Динамика событий и макроскопических взаимодействий во время суббурь). Расшифровку этих американских аббревиатур я, убогонький гуманитарий, выучила назубок: имена «соперниц» любой женщине следует знать наизусть.

Проекты НАСА увлекали его куда больше, чем всё остальное, — это мне было ясно. Вся романтика для него была там, а не рядом со мной. Я смотрела много видео, где Такуди давал интервью или представлял презентации по результатам НАСовских миссий; я видела, какими глазами он смотрел на свои малые спутники, и слышала, каким тёплым и глубоким делался его голос, когда он говорил о них.

И отдала бы всё, чтобы он хоть раз взглянул так на меня; обратился ко мне с такой теплотой.

Но жаловаться, капризничать, чего-то требовать я, конечно, не смела. И не только потому, что боялась лишиться даже того малого, что имела, — вовсе нет.

Просто я понимала, сколь значимы исследования и изобретения Такуди. Это была значимость планетарного масштаба; поэтому все мои девчоночьи грёзы меркли, казались на фоне этого сущей ерундой.

Я видела, как он устаёт… видела, что работает без выходных. Никогда никого ни о чём не просит, не перепоручает; всё старается делать сам. Такуди — это была целая лаборатория, а не один человек. Я даже придумала ей расшифровку, как аббревиатуре: ТАКУДИ — Талантливый, Архигениальный, Красивейший, Уникальный, Дивный Инженер.

Чем заслужила снисходительную улыбку Великого.

Однажды я удостоилась высочайшей похвалы, за которой последовало короткое счастье, после чего — обрушились самые страшные невзгоды, которые я и вообразить бы не смогла.

А если бы смогла — вряд ли пожелала бы жить.

Такуди перетрудился… всё-таки это была не лаборатория, а живой человеческий организм.

И, отправившись сдавать полугодовой отчёт с промежуточными итогами, куда должны были явиться и всё университетское начальство, и руководство департамента, и начальство из НАСА, Такуди…

…оставил флешку с презентацией дома.

По почте он никогда не отправлял себе презентации: её могли взломать, а разработки были секретными. Я узнала флешку по синему «хвостику»: вчера, ложась спать, я видела, что именно эта флешка оставалась вставленной в его ноутбук, когда он ещё работал остаток ночи.

И ноутбук, и флешка остались дома. Кошмар!!

Телефон Вассилиса был выключен; до презентации оставалось каких-нибудь пятнадцать минут — и даже если он рванёт сейчас за флешкой, он уже не успеет вернуться в Университет вовремя.

Разве что он вбежит в кабинет прямо сейчас. Тогда он успеет!

Но Такуди не вбежал.

Я представила, что он сейчас неторопливо и основательно, как всегда, раскладывает бумаги на столе; смотрит в свой портфель, а там…

… там — ничего.

Я проснулась гораздо позже него — ведь у меня был выходной; ещё бродила по дому в пижаме, когда обнаружила забытые ноутбук и флешку. Схватила их, срочно вызвала такси и как есть, в пижаме и босиком, выбежала на дорогу, — дом и участок вставали на сигнализацию автоматически, как только последний человек покидал территорию.

Такси не было; робот-автомат, когда я перезвонила, обещал, что «машина уже в пути, ваш водитель в семи минутах от вас».

Семь минут! Это слишком много. Недопустимо.

Такуди не успеет. Мероприятие провалится. Все серьёзные люди уже собрались...

К счастью, в ответ на мои горячие молитвы мимо проезжала такси — как раз по направлению к бульвару Сансет от нашей Сепульведы; я тормознула — и через пятнадцать минут вбежала в аудиторию.

К тому моменту Вассилис уже выглядел порядком растерянным. Да что там — на нём просто не было лица! Таким я его больше не видела — ни до, ни после. Успел обнаружить пропажу пять минут назад и сразу обратился к факультетскому начальству, пока гости из НАСА рассаживались; старики из департамента лишь испуганно разводили руками, беспомощно оборачиваясь на НАСовцев.

Я молча сунула ему в руки ноутбук с флешкой и как была, босиком и в пижаме, растрёпанная, неумытая после сна — выбежала из зала, сгорая от позора.

Тот мой «триумф» вряд ли кому-то забудется… Называется — пожертвовала своей честью ради науки.

Тем вечером Такуди позвонил мне и предложил остаться ночевать у него.

— Ты спасла сегодня всю исследовательскую группу, — сказал он. — А я — дурак. Предлагаю другую интерпретацию аббревиатуры для моей фамилии. Тупица, Абсолютный Кретин, Уникальный Дурак и Идиот. Так меня ещё никто не выручал. Прости, что пришлось бегать босиком по Лос-Анджелесу, едва проснувшись. Это было незабываемое зрелище… Только выскочила из постели — и сразу ко мне, в чём была! Приковала к себе всеобщее внимание и обеспечила двойной успех моей презентации.

— Не напоминай! — замахала я руками.

— Спасибо тебе.

Тем вечером он занимался со мной любовью раскрепощённо, чувственно и нежно, как человек, с плеч которого снят тяжкий груз. И мне почудилось, что дело не только в состоявшемся отчёте… в чём-то ещё. Как будто Такуди что-то для себя решил.

Я по-прежнему была не в курсе, что с ним происходит.

Той ночью, когда мы долго льнули друг к другу и сходили с ума в страстных любовных объятиях, Такуди вдруг очень тихо что-то сказал мне по-гречески — и сразу чертыхнулся.

Буквально два слова.

Совсем коротких. А может, слово было одно? Кажется, четыре слога. С ударением на последнее О. Это всё, что удалось достоверно расслышать.