Мои ребята смотрели на полицейских во все глаза. Но громом среди ясного неба прозвучали слова, до сих пор слышанные только в Голливудских фильмах:

— Этна Хрисонопуло, вы арестованы. Вы имеете право хранить молчание; всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

В КПЗ меня посадили одну — что уже само по себе означало, что я прохожу по довольно серьёзному делу. Я понимала: вряд ли мне кто-то поможет…. Рассчитывать не на кого — придётся выпутываться самой.

Начать соображать. Потому что никаких других инструментов и орудий, кроме собственной головы, у меня сейчас не было.

А я не гений типа Такуди. Даже не самая сильная аспирантка в моей группе. Моя головёнка никогда особенно не соображала вне рамок моей специальности. В вузе в России, не говоря уже о школе, я была выдающейся, что позволило мне пройти конкурс и поступить в аспирантуру Университета Лос-Анджелеса; но приехав сюда, бывшая звезда курса Этна Хрисонопуло оказалась в группе ребят на порядок толковее.

Мои таланты лежали исключительно в сфере «болтологии», как сказал бы Такуди. Больше я ничего не умела.

Но не беда. Я слышала, в тюрьме быстро обучают новым специальностям, да и диссертацию будет время написать — ха-ха… Меня отвезли в «Твин Тауэрс» — коррекционное заведение в центре Лос-Анджелеса, где я должна была ожидать суда.

Мои мысли обратились к нашему недавнему прошлому с Вассилисом… выходило, что он с самого начала вёл какую-то свою игру, подозревая меня в шпионаже. А я, дура наивная, даже не скумекала.

******************************************************************************

…Как-то, находясь в доме Такуди, я услышала равномерные стуки, которые доносились со двора. Выглянула: он одиноко кидал мяч в баскетбольную корзину.

— Решил размяться, — пояснил он. Странно, что такой греческий колосс вообще не пошёл в баскетболисты!

— Дай мне. Я тоже хочу попробовать, — попросила я. Тот с ухмылкой протянул мне мяч; конечно, забросить его в корзину не получилось, с моим-то росточком.

— В детстве я его боялась, — указала я на мяч. — Бывало, играем в школе в волейбол на уроке физкультуры, и тут вдруг мяч летит в мою сторону! Мне бы отбить, но я вечно в ступоре стою, так и замираю: он же сейчас меня зашибёт! Пропускаю мяч, он летит на пол, а наша команда на меня орёт хором — всех подвела…

— Прогуляемся, — указал Такуди на машину. — Недалеко: съездим на побережье Санта-Моники, там сейчас меньше народу, уже вечереет. Найдём свободную сетку и поиграем в волейбол на закате.

Я, при всей моей ненависти к волейболу, идущей с детства, возразить не посмела: все эти месяцы, что мы встречались с Такуди, мы просто… спали. Никаких совместных прогулок и мероприятий. Даже в кино ни разу не пригласил. Просто укладывал меня в койку, когда ему вздумается; я обслуживала его в сексуальном отношении, как ему хотелось, сама, конечно, получая при этом нехилое удовольствие, — но… никаких свиданий, никаких ресторанов, кафе, прогулок, музеев, парков, поездок.

Только секс. Ничего больше.

Такуди бессовестно пользовался моим телом; и я безвольно ему это позволяла. Никакой застенчивости во мне не осталось; я была влюблена слишком сильно.

— Лучше в купальнике… у тебя есть такой, который… не раздельный? Чтобы удобнее было играть?

— А если на пляже в песке осколки? — поёжилась я.

— Надень эти свои… сабо.

— Они называются кроксы, — засмеялась я. — Все это знают.

Встав по другую сторону сетки, Такуди принялся гонять меня.

— Это нечестно, — запыхавшись, просила я. — Подавай так, чтобы мне было удобнее отбить, а то скачу за мячом туда-сюда.

Но «мерзкий Вася» оставался верен себе даже во время игры и исподтишка гадил. Я проскользнула под сеткой и шутливо бросилась на него. Он швырнул меня на песок и взялся изводить жестокой щекоткой; я орала и извивалась, все мои волосы были в песке.

— Хочешь, чтобы это прекратилось? Говори, на кого работаешь, — неумолимо пытал меня «Васёк»; я, чуть не икая от хохота, вымолвила:

— На Дору!

— Какая ещё, нафиг, Дора?

— Дора Коупленд, декан факультета романо-германской филологии! Мой работодатель! — корчилась я.

— Ничего себе выдержка, — похвалил Такуди. Но я уже привыкла, и мне стало приятно; особенно когда он щекотал бёдра.

— Что это ты стонешь? — подозрительно склонился ко мне «Васька».

— Я притерпелась, и мне понравилось.

Такуди встал, отряхнулся от песка. Я вскочила и побежала к кромке воды следом за ним. Взгромоздилась к нему на колени, пока он сидел на скамейке, провожая взглядом готовое нырнуть в океан солнце. Он никогда не обнимал меня, не ласкал, даже не целовал, если не во время секса; вот и сейчас, когда я повисла у него на шее, его руки остались опираться по бокам от меня на спинку скамьи. Я тихо попросила:

— Обними меня. Ну жалко тебе, что ли?

Помедлив, он нехотя всё-таки до меня снизошёл. Сделал замечание:

— Только хватит пыхтеть мне в шею.

— Это от усталости. Не отдышаться теперь. Быстро выдохлась, видишь же, какая я анемичная, — прижимаясь губами к его шее, прохныкала я в полушутку. Он притиснул меня к себе крепче, и я осмелела:

— Можно тебя поцеловать?

Вне секса у нас никогда не было никаких поцелуев и объятий — и сейчас я особенно остро ощутила, что мне надо это попробовать.

Добрый Вася вторично пошёл навстречу наивной «девочке для секса». Целовался он превосходно — так же, как делал всё остальное. Сперва он неохотно сделал мне одолжение; но в процессе мы оба распалились, Вассилис вошёл во вкус и глуховатым от страсти голосом распорядился:

— Поехали домой.

— Нет, поцелуй ещё, пожалуйста, — прохныкала я; Вассилис продолжил меня зацеловывать, после чего потащил к машине, которая стояла в укромном месте подальше от парковки, за кустами на берегу.

— Сама виновата. Я предлагал доехать до дома, — я опомниться не успела, как Вассилис стащил с меня слитный купальник, оставив полностью обнажённой. Мне всегда казалось это дикой пошлостью — заниматься сексом в машине; но сейчас, на заднем сидении, я была в абсолютном плену человека, который меня подминал, и рассудила, что сопротивление бесполезно. Так что меня снова поимели — жадно и грубо, да в придачу в неудобной позе. Потом он сполз с меня, пересел на водительское сидение и с трудом дорулил до дома — хорошо хоть, ехать было всего пятнадцать минут.

— Я тебя ненавижу, — шепнула я, когда мы уже лежали в постели и я внимательно рассматривала каждый сустав его пальцев. — За то, что я тебя люблю, а ты меня — нет.

— Совершенно верно. Ну, целуешься ты и впрямь как влюблённая, — сухо подтвердил Такуди. Я засмеялась, укладываясь головой к нему на грудь:

— А и ладно. Зато тебе не понять, как это приятно: с восторгом рассматривать любимого человека и восхищаться им. Я таких рук никогда не видела. Представляю, как удобно работать такими пальцами.

— С чем угодно, кроме мелких винтиков, — недовольно вспомнил Такуди. — На самом деле, это у тебя руки красивые. Ногти — просто настоящее украшение, я натуральных ногтей такой красивой формы никогда не встречал. По-моему, это совсем не русские ногти.

— Конечно. Греческие, — засмеялась я. — Всё самое лучшее делают в Греции. Как там говорит старая присказка? «В Греции всё есть». Значит, все макеты техники, все установки ты… как это по-русски-то… ффух… создаёшь и устанавливаешь сам? За запертыми дверьми комнат своего дома, в своей сверхсекретной лаборатории?

— Опять ты об этом? Даже не просись туда, — помрачнел Такуди.

— Да и не надо. Слушай, а почему ты всё время интересуешься, у кого я работаю? Хочешь жалобу декану написать? Или тебя интересует имя заведующего моей кафедрой? Это профессор Брайан Хёрли, не веришь — можешь посмотреть на сайте. Мой непосредственный начальник — он.

Такуди не ответил. Я подобралась к его виску, провелась пальцами. Вассилис недовольно поморщился: