— Моя любимая новелла у Брэбдери — «Озеро», — с вызовом обернулась я к нему от шкафа, уязвлённая его подколами. — Читал? Она о девочке, которая…

— … утонула в озере в десять лет, и всю жизнь он любил только её, а она вышла из воды достроить его песочный замок, и её труп ожил на несколько минут, потому что такова была сила их детской любви, — Такуди переменился в лице. Я быстро подошла, запрокинула голову, восторженно всматриваясь в его суровые черты:

— Ну вот, видишь. А обвинил меня в «неумелом обольщении».

— Да, кокетство — это явно не твоё, флиртовать ты не умеешь. Хрисонопуло следовало бы получше тебя натренировать.

— Кому? Моему отцу? — удивилась я. — Я думала, кокетству девочек учат мамы. Но моей матери всегда было плевать на меня, и… слушай, сейчас речь не о ней. К чему ты вообще вспомнил моих родителей? «Озеро» что — и твоя любимая новелла, да? Вот уж не угадала бы в тебе такого романтика!

— На сей раз ты хорошо подготовилась.

— А когда я была плохо готова? И к чему? — не поняла я.

Такуди помолчал. Наконец повторил:

— Раздевайся. Ну или руки помой — а потом раздевайся.

— А что ты скажешь о «Детской площадке» или «Урочном часе» Брэдбери? — неловко попыталась я переключить тему. — Правда, страшно читать подобное? Вторжение инопланетян...

— Так. Ты что, не хочешь меня?

— Хочу больше всего на свете! — вырвалось у меня, и я прокляла себя за это. Сто раз и тысячу раз!

Впрочем, Такуди не поверил и продолжал насмехаться:

— Не будем так преувеличивать. Мы оба знаем, что в приоритетных желаниях у тебя нечто другое.

— Один из нас точно этого не знает; просвети меня, пожалуйста, чего я хочу больше, чем близости с тобой, — отступая обратно к шкафу с книгами, попросила я.

— Хорошо, будем считать, что я на это купился. Почему бы тебе не захотеть заодно и меня, в самом деле.

— Заодно с кем? — не поняла я. — С... Андреем, твоим... кафедральным программистом?.. Да не хочу я его, мы с ним просто гуляли... по-приятельски.

— В таком случае решим проблему прямо сейчас, — невозмутимо гнул свою линию Такуди.

— Ты не представляешь, что со мной случится после! — беззащитно воскликнула я, вне себя.

«Мерзкий Вася» взглянул с некоторым изумлением:

— После? У тебя что — аллергические реакции?

Как мне было объяснить, что, отдавшись ему — своему первому мужчине — я боюсь пропасть! Утонуть в безответных чувствах, потерять себя навсегда; влюблённая до чёртиков и неопытная, боюсь позволить ему, циничному и бесчувственному, растоптать собственную личность и вышвырнуть совсем молоденькую дуру, как только та ему надоест!

— Дело вовсе не в аллергии, — пролепетала я.

— В таком случае, не вижу никаких препятствий, — шагнул ко мне Такуди; я, не позволив ему прикоснуться к себе, ойкнула и выбежала через заднюю дверь гостиной во двор.

Такуди, помедлив, последовал туда за мной; непонимающе остановился у бассейна:

— Хочешь сначала искупаться? Я не против.

Я присела у края бассейна и взглянула на своё отражение в воде; из бассейна на меня посмотрело испуганное, почти детское лицо. Сейчас я, как десятилетняя Талли в «Озере» у Брэдбери, утону — и лучше уж в бассейне, чем в безответных чувствах; надо прекратить это, пока не стало слишком поздно.

Такуди присел на корточки рядом со мной:

— Ну так что — в бассейн или в койку?

Я посмотрела в его глаза — и безотчётно подалась вперёд, изумлённая увиденным. У многих сероглазых и зеленоглазых людей вокруг зрачка темнеет золотисто-карий ободок; но у Такуди ободок был очень широкий, занимая половину радужки, — это было прекрасно видно на солнце, когда зрачки узкие. Вторая часть окружности радужки была светло-серой; как только зрачки расширялись, они поглощали карий сектор, и казалось, будто глаза у него светло-серые. Но на солнце всё внимание к себе привлекала тёмная окружность — и окружающим ошибочно казалось, что глаза у него ореховые.

Такуди, неверно истолковав мой наклон к нему и долгий пристальный взгляд в глаза, неожиданно схватил меня своими мощными руками и быстро снял ярко-синюю футболку с логотипом нашего вуза, оставив меня в одном лифчике. Я попыталась несмело возразить, отодвинуться — но не удержалась и откатилась с корточек в положение сидя. Такуди, пользуясь этим, тотчас стащил с моих ног летние брюки и откинул назад, заставляя лечь. Пока я пыталась встать и убедить его повременить, он уже снял рубашку и справился с джинсами; снова вцепился в меня и уложил вниз. Жара не совсем отступила ближе к вечеру, но от каменного настила вокруг бассейна мою спину пробирал холод. Заметив, что я ёжусь, Такуди милостиво подтащил свою рубашку, легко приподнял меня и уложил на неё.

Я просто не верила происходящему. Неужели мы с ним переспим прямо так — на улице? И это будет мой первый раз?

Да ну и что — прокричало всё во мне. Все эти дни я часами зависала у ноутбука, читала про его расчёты для спутников «Тэмис», которые он направляет на окололунную орбиту. Больше невозможно так жить. Я и так уже слишком сильно оторвалась от грешной Земли в своих фантазиях… и знала, что, как бы дорого мне это ни стоило, чем бы это ни угрожало мне в будущем, чем бы ни пришлось расплачиваться потом — сейчас близость с самым любимым на свете человеком отправит в космос меня.

Тут уж без сомнений.

— Ты просто красавица… само совершенство, — хрипло шепнул Такуди, так жадно ощупывая и оглаживая мое тело, словно собирался всю сожрать прямо сейчас. Я удивилась комплименту — всегда считала свою внешность заурядной — и пропищала в ответ:

— Я то же самое думаю про тебя… М-м! Очень больно, отпусти! — почти сразу крикнула я, забившись под ним; Такуди с любопытством склонился надо мной:

— Это что ещё такое?

— Отпусти, хватит! Не могу больше! Перестань! — взмолилась я и снова заверещала, как только он продолжил движение вперёд; Такуди выпрямился с недовольным видом. Прохрипел:

— Нет. Я ещё не целиком тебя взял.

Я горько сожалела, что согласилась на такое; уже поняла, что, образно говоря, подобной «глубины взаимодействия» с частями тела Вассилиса Такуди не потяну чисто физически. Такуди, послушав мои вопли, положил ладонь мне на самый низ живота, легонько надавил, направляя и контролируя движения моей нижней части тела. От его теплой и сухой, чуть шершавой ладони по венам побежал ток... Другой же рукой он сгрёб мои трусы, валявшиеся рядом, и красноречиво поднёс к моему лицу:

— Будешь ещё так орать — запихаю их тебе в рот, поняла?

Я испуганно кивнула. Ладно… уже ясно, что по моему не будет. Пусть будет по его… я сама на это согласилась.

Дура.

А может, и не дура. Посмотрим.

Наконец он притормозил, с интересом наблюдая за моим лицом. Утешил:

— Ну всё, не бейся. Теперь ты полностью моя. Нравится?

Не нравится! — хотелось крикнуть мне; но это было бы правдой лишь отчасти. Я обречённо застонала, чувствуя, как возвращается возбуждение; принадлежать ему полностью — это ведь и была моя мечта… Ощущать его внутри себя и его ручищу на своём животике — это было запредельно, за гранью моих фантазий; прислушиваясь к новым ощущениям, я не заметила, что Такуди снова склонился к моему лицу. Внимательно посмотрев мне в глаза, он почему-то очень нежно и осторожно, даже целомудренно, впервые меня поцеловал — в уголок губ. Просто прильнул губами и долго не отрывался. Я ощущала его твердые губы на своих; его срывающееся от страсти и желания дыхание… и меня накрыла волна необычно сильного, неизведанного наслаждения. Я выгнулась, инстинктивно обхватила его обеими руками, испытывая сладостную потребность прижаться к нему всем телом.

— Нечестно, — сдавливая меня, пробормотал Такуди; оторвался от моих губ, крепко обнял, словно стремясь сделать наше слияние полным. — Уже насладилась, чёртова девственница; а мы по-настоящему-то ещё и не начинали. Справедливо будет, если я теперь тоже получу своё.