— Это как-то простовато для вычурной и претенциозной «Этны». Или я бы вот лучше дочу назвала Василисой! — осенило меня. Вассилис поморщился:

— Ну нет. Жесть какая.

— Значит, Елена Васильевна и Николай Васильевич, — вырвалось у меня. Такуди не обиделся, только внушительно поправил:

— Элени Вассилисовна и Николас Вассилисович.

— Святая матерь Божья! — вскричала я. — Вот бедолаги! Ещё и не родились, как уже ты уготовил им такую долю! В России с любым сделаются корчи, когда ты их там кому-то представишь.

— Я в России не был двадцать лет и вряд ли собираюсь ездить чаще.

— Господи, надеюсь, это хотя бы будут самые обычные люди — хватит с меня гениев!.. Когда потребуешься нам с детьми — в НАСА тебя отпустят в любой отпуск, я уверена. Припугнул их — и хватит! Звони им сейчас же, Такуди. Отзывай заявление.

— Не хочу. В конце концов, просто не хочу выглядеть эдаким флюгером и полным идиотом: сегодня одно, завтра другое, — отказался Такуди. — Мне хватит ставки на факультете и здешней лаборатории. Я чуть не потерял тебя. Это того не стоило; нужно прекратить.

— Но не так. Вассилис, звони сию секунду. Неси любую ахинею. Скажи, что стал абсолютным подкаблучником… жена велела — и ты возвращаешься, по её указке. Погорячился — и остыл, просишься назад. Я выйду за тебя замуж и поеду с тобой в каникулы с июля по октябрь, куда ты скажешь. В Грецию, на Гавайи. Полагаю, нам следует запланировать заодно поездку на Сицилию и восхождение на Этну под девизом: покорил одну Этну — покори другую! Только звони немедленно. Успокой людей, они же там в предынфарктном состоянии.

Такуди молча посмотрел на меня, достал из кармана джинсов телефон и отошёл. Я села на скамейку; наконец отмерла — перестала медитировать на кольцо, не моргая: надела его на безымянный палец левой руки.

Чтобы все видели, что моё сердце тоже несвободно.

— Ещё будут условия? — с улыбкой вернулся Такуди; он аж расцвёл, увидев кольцо на моей руке.

— Это было не условие, Вассилис. Просто дружеский совет, которому ты, слава Богу, последовал. Но на самом деле, есть просьба. Можно мне хотя бы иногда называть тебя Васечкой? Васенька — это, конечно, что-то из русской деревни. Но Васечка… порой тебе очень подходит.

— Называй, конечно. Когда соскучишься по моему ремешку.

— Твой ремешок отлично разгоняет кровь и способствует улучшению кровообращения. Напугал мою задницу ремнём — тоже мне!

— Ладно, — засмеялся Такуди. — Только в самые интимные моменты. Васечка — не так и плохо, если посмотреть. «Васю», «Ваську» и «Васька» я, конечно, не осилил. А «Васечку» иной раз потерплю. Может, даже не без удовольствия.

Я просияла.

— А как называла тебя мама?

— Васюшей. В приступах особой нежности — Васюшкой, Васюткой и Васюшенькой, представь этот кошмар! Спасибо, не «Васюнчиком» — с неё станется. Я скрипел зубами, иногда думал, что просто её задушу, — но это же мама. Единственная, родная и любимая. Так что научился прощать ей «Васюшу» — особенно в последний год, после смерти отца; только бы хоть раз улыбнулась, лишь бы столько не плакала. Обещай, что будет как угодно, даже «мерзкий Вася» — только не «Васюша», я тебя на коленях готов умолять.

Я захохотала:

— Твоя мама была выдумщицей. Васюша — совершенно неприемлемо даже для меня, не знаю, как ты это вытерпел. Я хочу взять твою фамилию. Не желаю иметь хоть что-то общее с Хрисонопуло. Хоть как-то ассоциироваться с негодяем. Я понимаю, что фамилия распространённая, — и всё же… Я только твоя. Этна Такуди.

Вассилис быстро подошёл ко мне, резко обнял, дёрнув так, что я почти упала на него.

— Как хорошо, — простонала я, намертво прижатая к его телу.

— Почему ты всё-таки решила остаться со мной, Этна? С какой стати давать мне шанс, которого, мягко говоря, я не слишком заслуживаю?

— Я тебя ревновала к «Артэмису-Тэмису»… видела, какими глазами ты смотришь на свои изобретения и как говоришь о них, — пробубнила я ему в грудь.

— И что?

— На днях я увидела, как ты смотришь на меня и говоришь со мной. В этом гораздо больше любви и теплоты, и… я поняла, что я тебе дороже всего. У тебя меняется голос, меняется всё лицо. Это было очень неожиданное открытие.

— Так просто? Ты простила меня за голос и лицо? — удивился Такуди, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ты настоящий греческий фрик… чудак, — засмеялась я. — Не за голос и лицо, а за чувства, которые в них отразились. На самом деле, я так сильно люблю тебя, что тоже стала мыслить, как…

— Как греческая чудачка… фричка? — засмеялся Такуди. — Не знаю, есть ли такое слово.

— Стала мыслить, как ты. Ты и твои проекты представляются мне настолько важными, что я не колеблясь отдала бы за тебя свою жизнь, если бы стоял выбор. Ты гораздо ценнее меня. Или каких-то там обид…

— Ты совсем сдурела? — рассердился Такуди. — Никто никого не любил так, как я люблю тебя. Хотя я уверен, это чувствуют все влюблённые, но… по-серьёзному — я не смог бы жить без тебя, Этна. Давай ты прекратишь нести чушь? Знаешь, мама сильно сдала после смерти отца, её не стало меньше чем через два года — инсульт. Она будто готовилась к собственной смерти и меня к ней готовила, часто плакала, просила прощения: сынуль, прости, но не могу без любимого, очень хочу к нему... Когда её не стало — я сильно злился на неё; но теперь понимаю. Случись с тобой что-то — я не смогу дышать, не то, что работать. Будем считать, я не слышал этого бреда. Давай лучше о деле, я кое-что узнал: завтра можно прийти в районный ЗАГС до трёх и подать заявление. Я бы не тянул.

Тут Вассилис мечтательно заулыбался. Он стал улыбаться непривычно часто; улыбка потрясающе преображала его не самое приветливое, часто даже угрюмое лицо, и я в восторге прошептала:

— Васечка… так люблю твою улыбку.

— Этночка… я всё в тебе люблю, — Вассилис схватил меня в объятия, горячо и ненасытно приник к губам, не обращая внимание на моё полыхающее от смущения лицо: вокруг было полно народа, но его ладони легли на мои горящие щеки, не позволяя отодвинуться.

— Ты совсем с ума сошёл… у всех на виду, — я стыдливо пыталась увернуться от преследующих меня губ. — Сейчас подскочат репортёры «Дэйли Бруин» — и наши фото разместят завтра в университетской газете на первой полосе в разделе сплетен нашего академгородка, тебе это надо?

— Да и хрен бы с ними. Не всё у всех на виду… просто скромно поцеловал, — Вассилис взял меня за руку и повлёк за собой. — А для остального, которое нескромное, — пойдем уже домой.