— Научился? — участливо спросила я. Такуди усмехнулся:

— А ты как думаешь? Из школы меня быстро пришлось забрать — сплошные конфликты, выскочек никто не любит, да я ещё и задавался сильно, с недоумением каждый день наблюдая вокруг себя таких «идиотов», которые три плюс четыре с трудом складывают. Частично занимался дома с педагогами, где-то стал посещать университетские лекции… Помню, мама была в отчаянии. Мне запомнилось, как она сказала отцу: «Боюсь, ему придётся жить и общаться с деревьями, а не с людьми. Деревья хоть морду ему не начистят».

— Думаешь, она не ошиблась? — улыбнулась я.

— Отчасти. У меня был друг, с которым мне всегда было весело и интересно.

— Твой отец? — догадалась я.

— Именно. Мы оба любили составлять паззлы, решать головоломки; нам нравилась одна и та же музыка — рок-группа «Пикс Лакс», знаешь… Конечно, нет, — что ты вообще знаешь о Греции! — раздражённо посмотрел на меня Такуди. — В любом случае… мы могли с ним сесть на велосипеды и уехать далеко в горы. Там мы гуляли, обсуждали всё на свете — от физики до научной фантастики. Играли в баскетбол — он был моего роста, таким же высоким. Путешествовали с ним везде — от Афин до Патр, от Фессалоников до Халкидиков, и дальше, на Родос. Однажды он обнял меня, прижал к себе и сказал: «Я влюбился в твою мать бесконечно сильнее за то, что она подарила мне такой драгоценный подарок. Ты — просто невозможное счастье!»

— Хотела бы и я услышать от родителей нечто подобное хотя бы раз, — вполголоса заметила я. — Очень тебе завидую. У тебя есть память о той безусловной любви… Даже не представляю, каково это — чтобы родители тебя любили, и чтобы ты любил их. Мы с отцом на дух не переносим друг друга и практически никогда не общались.

— Ну да, конечно. Рассказывай, — криво ухмыльнулся Вассилис, притормозив свои сборы: он раскладывал бумаги, собираясь домой после рабочего дня, и жестом кивнул мне в сторону стоянки, повторяя приглашение.

— Тебе, наверное, трудно представить подобное, раз ты вырос в такой благополучной семье, — сообразила я. — Твои папа и мама ещё живы?

— Нет. Они давно умерли, — поднимаясь из-за стола, бросил Такуди. — Хватит воспоминаний. Ты всё равно не поймешь. Короче: если ты вдруг и впрямь забеременела, я его у тебя заберу.

— После того, как я его доращу для тебя до «вменяемого возраста»? — передразнила я. — Нет уж, забирай сразу: ведь очевидно, что ты не сможешь поменять бедолаге подгузник; надеюсь, он всё засрёт и зассыт в твоей чудо-лаборатории. Загадит все твои изобретения, все макеты чудо-установок. Отомстит за меня!

— Зря смеёшься, — помрачнел Такуди. — Такие дела здесь делаются на счёт раз. Ты — аспирантка-первокурсница, с трудом перебиваешься одна на стипендию, жилья нет, статуса нет — только учебная виза. У меня — гражданство Греции и США, собственный дом и миллионы долларов. Суд даже раздумывать не станет, кому отдать ребёнка.

Я похолодела. Вот, значит, он какой… Но, может быть, шутит?

Я решила пока оставить эту тему. Застенчиво пристала к нему с топонимами:

— Прочитала на сайте, что ты уже в шестнадцать лет окончил бакалавриат в самом крупном академическом учреждении на Балканах — Университете Аристотеля в Салониках.

— Да, верно. Кафедру физики факультета естественных наук. Раньше она называлась школой математики, физики и вычислительной техники. А что?

— Почему ты говоришь «Фессалоники»?

— Потому что только в твоём дурацком русском языке название города звучит как «Салоники».

— Неправда. Ещё в испанском, — посчитала своим долгом вставить я.

— Два придурочных языка, — проворчал Такуди; за разговорами мы уже отошли от кампуса на приличное расстояние — дозволенные сто метров; и он закурил.

Я видела, что ему неприятно говорить на эту тему, но продолжала осторожно расспрашивать:

— Если так любишь Грецию, почему же переехал из Сало… Фессалоников в Москву в магистратуру?

— Отец умер, — отрывисто пояснил Такуди. — Мать захотела перебраться поближе к родственникам. Они все у неё оставались в России. Учитывая, в каком она была состоянии после папиной смерти, я не отпустил её одну. Подал документы в МГУ, поступил и поехал с ней.

— То есть если бы не семейные обстоятельства…

— Я никогда не покинул бы родину.

— Тогда зачем же… зачем ты приехал в Лос-Анджелес, когда окончил МГУ? Почему не вернулся в Грецию?

— Догадайся.

— Ты говорил, у тебя умерли оба родителя. Значит… мамы тоже не стало? — робко предположила я.

— Да, мать ненадолго пережила отца. Горе её сломило, — тут он на мгновение глянул своими странными двухцветными глазами так страшно, словно винил меня в смерти родителей.

Да нет, что это я. Наверное, показалось.

— Значит, перед глазами у тебя была настоящая любовь. Ты вырос в любви, Вассилис… почему же теперь не веришь в любовь?

— Я приехал в США только потому, что после смерти родителей не видел смысла травить себя воспоминаниями в Фессалониках, — игнорировал Такуди мой вопрос. — Тем более что меня пригласили возглавить крупный проект в НАСА, а заодно предложили профессорскую ставку в Университете Лос-Анджелеса. Не планировал задерживаться здесь навсегда — но получилось так, как получилось. В любом случае, в другом климате после солнца и моря Фессалоников я существовать бы не смог. Я удовлетворил твоё любопытство?

Нет, — хотелось мне сказать. Но я промолчала, послушно села в его машину — и поехала навстречу новым приключениям, напоминая себе напомнить ему — тьфу ты! — чтобы он не забыл надеть презерватив; кажется, я и по-русски скоро формулировать разучусь.

Через полторы недели, заставив меня изрядно поволноваться, месячные всё-таки начались; а я придумала кое-что ещё.

Сколько бы мы с Такуди ни предавались утончённому разврату в его доме — он был весьма осторожен и не оставлял меня без присмотра. Я чувствовала: любимый человек мне не доверяет; меня это обижало, даже ранило. Я пыталась понять, в чём дело; пыталась расследовать — но ничего не получалось. Как-то раз я попробовала побродить по комнатам, пока он спал; но обнаружила, что все комнаты заперты, кроме библиотеки, кухни и спальни. А там не было ровным счётом ничего интересного, что могло бы раскрыть хоть какие-то личные тайны Такуди.

— Покажи мне свою могучую лабораторию, — умоляла я его, но Вассилис был непреклонен:

— Тебе там нечего делать.

Может быть, он хранит там какие-нибудь документы из прошлого, письма? Женщины, бросившей его… единственной любимой, после которой он так скептически настроен и никого не пускает в своё сердце? И я поставила себе цель — проникнуть в его лабу. Хоть тушкой, хоть чучелком!

Чтобы отвязаться, Такуди разок сводил меня на интерактивную выставку технологий от их факультета, которую лично помог создать для школьников — юных гостей вуза. Я получила огромное удовольствие, резвясь среди макетов установок и проводя опыты: мы надели халаты, как в лаборатории, и я игралась, словно ребёнок; Такуди не мог меня угомонить и в конце концов сам заулыбался.

На обложке к повести — как раз наше фото с той интерактивной выставки, рядом с одной из светящихся моделей.

Первое совместное наше фото. Я ликовала, словно малое дитя!

Заодно узнала много нового: как частицы ускоряются в магнитосфере Земли, как верхние слои атмосферы и ионосферы реагируют на космические потоки, и как на лунную среду влияет ее взаимодействие с солнечным ветром. Я увидела, как разнопланова деятельность Такуди, который, словно Господь Бог, существовал одновременно в трёх местах: В Лос-Анджелесе, в Беркли и в НАСА, а работу выполнял — и вовсе за десятерых… но его личная жизнь по-прежнему оставалась для меня тайной за семью печатями.

Как-то судьба оказалась ко мне в кои-то веки благосклонна — и я хитростью пробралась в лабораторию, пока Вассилис отлучился в командировку в Университет Калифорнии в Беркли близ Сан-Франциско. Техник заносил туда новое оборудование — и я незаметно прошмыгнула в открытую дверь следом за ним, спрятавшись за одним из столов.