Когда техник, громыхая своей… техникой… — (тьфу ты, блин, русский язык!) — отлучился, я принялась резво шустрить по поверхностям. К моему разочарованию, везде были только формулы, формулы, горы расчётов, публикаций с формулами и расчётами… и — ничего личного.

Да человек ли Такуди вообще? Родителей нет, родственников нет… Может, про отца и мать он мне всё сочинил, а сам — спустился с небес на Землю, как иной раз баловался Зевс в легендах Древней Греции?

Вассилис должен был вернуться только завтра — так что я была спокойна. Слишком спокойна, не готова к удару, который нанёс мне ровный голос за спиной:

— Дошакалилась-таки? Не угомониться, опять за своё?

Вассилис Такуди, чьё величие не описать словами ни одного из человеческих языков, стоял в дверях и прожигал меня взглядом своих двухцветных глаз.

Я сделала такое движение, словно надеялась сбежать поскорее; но Такуди, быстро приблизившись, цепко схватил меня за локоть и выволок из лаборатории, как настоящую нарушительницу. Прошипел:

— На первый раз не стану вызывать охрану — сам отобью у тебя всякую охоту шариться здесь. Но учти: если подобное повторится — сдам тебя полиции. Ты меня поняла?

Далее произошло что-то совсем непонятное: он схватил мой рюкзак, расстегнул все молнии и перевернул его вверх дном. Вся моя женская мелочь вместе с листками для доклада по литературе постмодернизма посыпалась на пол, шурша, бренча и задорно позвякивая; Такуди опустился на колени и начал скрупулёзно перебирать добычу. Я в недоумении подошла: что он ищет? Неужели всерьёз полагает, будто я могла что-то украсть?

— Не приближайся, — процедил он, заметив меня боковым зрением. Я покачала головой:

— Вассилис… это всё моё. Твоего тут ничего нет. Твоё здесь — только моё сердце.

— Долго тебя натаскивали — выдавать подобные фразочки?

— Меня никто не учил такому. Ну, разве что литература. Ты же читал Брэдбери… писателей хороших много… у них можно учиться красиво, ясно и аргументированно выражать свои мысли… и…

— Собери барахло в рюкзак. Живо, — перебил Такуди. — Рад был вернуться раньше и сделать тебе сюрприз. Твой сюрприз мне тоже понравился, Хрисонопуло. Садись в машину; я тебя ещё удивлю сегодня.

Пока Такуди сидел за рулём, я боялась даже взглянуть на его неподвижный профиль: догадывалась, что меня ждёт… и не ошиблась.

На сей раз порка была гораздо хуже: Вассилис сорвался. Утратил всякое самообладание. В прошлый раз, в наш первый совместный вечер, мне было даже приятно; но сейчас никакого удовольствия я не ощутила, и нам с моей несчастной задницей просто хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Было достаточно больно... и обидно. Что такого я сделала? Нарушила его запрет? Или он такой параноик, что подозревает, будто я могу нести какую-то угрозу его секретным разработкам?

Этой жестокой расправой дело не кончилось: Такуди ещё и поимел меня сзади — причём не так, как мне понравилось однажды, а так, как я просила его не повторять: лёжа на спине с задранными ногами, то есть под таким углом, который причинял ужасный дискомфорт. Я взмолилась:

— Вассилис, я же просила: не надо туда в такой позе!

— И я тебя просил: не надо таскаться в мою лабораторию! Я просил тебя туда не входить, а ты влезла; ну и я войду туда, куда ты меня просила не ходить. Справедливо?

Я с трудом вытерпела эту экзекуцию, под конец с удивлением убедившись, что мне так нравится находиться с ним в постели и в его руках, притиснутой к его телу, что уже всё равно… пусть трахает, как хочет, в самом деле. Даже то, что было неприятно и больновато, перекрывалось удовольствием. Когда «мерзкий Вася» наконец выдохся и оставил меня в покое, я пробормотала, сжимаясь в комочек в постели своего мучителя:

— Тебе так трудно представить, что человек интересуется твоей жизнью? Только это, Вассилис. Больше ничего. Никаких скрытых мотивов. Просто интересуется тобой. Хочет узнать, чем ты живёшь. Этот факт не помещается в твоей гениальной голове, потому что она под самую макушку забита дифференциальными уравнениями?

Такуди почему-то переменился в лице. Сперва я увидела на нём некую ошарашенность; но это выражение быстро сменилось гневом.

— То, что ты сейчас сказала, Хрисонопуло, — я в жизни не слышал более высококонцентрированного бреда. Если ты генерируешь подобное — ты должна быть мастером своего дела.

— Какого дела?

— Своей псевдонауки-болтологии. Как минимум.

— Она называется филология, — скромно напомнила я.

— Искусственный интеллект развивается с каждым днём всё больше, и в ряде вузов уже на двадцать процентов сокращён штат гуманитарных специальностей, потому что нужды в переводах и анализе текстов скоро не будет, — съязвил Такуди. — Все эти услуги может оказывать искусственный разум. Слышала об этом?

— Слышала.

— Но ты можешь не беспокоиться: тебя с твоим бредом ни один искусственный интеллект не заменит. Твой папаша может гордиться тобой.

— Да мы с ним не общаемся, — отмахнулась я.

— Хрисонопуло… Какого хрена я тебя вообще терплю: пристала, как банный лист к жопе, таскаешься за мной всюду. Пора это прекращать. И я прекратил бы, веришь… но просто не могу выпустить тебя из своей койки.

— Спасибо, — кротко поблагодарила я. — А ты знал, может, краем уха слышал когда-нибудь, что любовь — это и есть желание узнать мир другого человека, интересоваться его жизнью?

— Если ты веришь в то, что сейчас сказала, про вот этот вот «мир другого человека», — ты просто больная. Ты сознаёшь?

— А может быть, это ты не вполне здоров, если не способен понять самую элементарную на свете вещь — что один человек может любить другого?

Такуди молчал с крайне скептическим видом.

— Это просто любовь, Вассилис, — приподнявшись, я заглянула в его окаменевшее лицо. — Я просто люблю тебя, вот и всё. Знаешь такое русское слово — любовь, с мягким знаком на конце? Ты же свободно владеешь русским языком, сам наполовину русский. Напрягись и вспомни, а не помнишь — посмотри в словаре. Именно поэтому меня интересует твоя жизнь. А ты вообще встречался… я хочу сказать — спал с кем-нибудь до меня? — поправилась я.

Вассилис хохотнул.

— Нет. Ты у меня первая. До тебя я был девственником.

— Очень смешно.

— Что ты хочешь узнать, Хрисонопуло? Что ты ко мне прицепилась со своей ерундой?

— Ты вряд ли встречался с кем-нибудь, когда жил в Греции, — ведь университет ты окончил в шестнадцать-семнадцать, — пустилась я в рассуждения. — Значит, на момент поступления в магистратуру в МГУ ты едва достиг совершеннолетия. Ты встречался с кем-нибудь уже в Москве?

— Ну да, разумеется. У меня была девушка.

— И долго?

— Чуть больше года. А что?

— Она тебя бросила? Изменила?

Такуди снова хохотнул.

— Не совсем. Я предложил ей вместе поступать в Лос-Анджелес в аспирантуру — но она отказалась, не хотела уезжать. Этим всё и закончилось. Веришь ли, Этна: никаких драм и трагедий. Всё буднично и прозаично. Разочарована?

— Может, это ты разочарован? С тех пор — разочарован в любви?

— Вот тупая, — вскипел Такуди. — Двадцать лет прошло, мы были совсем юные, я даже имени её не помню — Настя, что ли? Или Аня? Блин… по-моему, всё-таки Оля. Чего ты хочешь, Хрисонопуло? Ну да, были женщины. Это естественно — встречаться, расставаться. Это жизнь; и позволь заметить, что не у меня с моими женщинами — а у тебя, без всяких мужиков, всё не как у людей. Почему ты ищешь какую-то драму, в стиле вашего пошлого российского телевидения?

— Может, потому, что ты мне ничего не рассказываешь, Вассилис?..

— А что — обязан чем-то делиться с тобой?.. С какой-то там очередной... ну ладно. Обещай, что то, что было сегодня, никогда не повторится, Этна. Что ты никогда больше не нарушишь мой запрет. А если нарушишь — я выполню свои угрозы, тебя арестуют и депортируют с моей подачи. Ты меня слышала?

— Обещаю, — вздохнула я.

— Дай мне слово, — настаивал Такуди. — Посмотрим, сколько оно стоит — твоё слово.