— Что ты так любишь перебирать мои волосы?

— Никогда не встречала подобную густоту, — кончиками пальцев играя с его волосами, призналась я. — Один парикмахер сказал, что чем больше волос на висках — тем лучше ситуация с волосами у человека. А у меня, в отличие от некоторых, они на висках уже редкие… потеряла половину волос из-за анемии, представляешь. Но сейчас мне лучше: Жанна научила, как выбирать продукты на местных фермерских рынках, и терапевт хороший препарат железа подобрал. Зачем тебе так много волос — ты мужчина, тебе и лысому нормально! Отдал бы мне, — завистливо вздохнула я.

— Это с тех пор ты такая алчная? Компенсируешь убогое анемичное детство? — желчно спросил Такуди, вставая с постели. Но я к его подкусываниям и ядовитым подъелдыкиваниям привыкла: просто научилась их игнорировать. Поэтому кинулась ему на шею и принудила лечь обратно.

— Хрисонопуло, мне работать надо.

— Ну полежим ещё пять минуточек! — взмолилась я.

— Две минуты. И не рассчитывай что-то за эти две минуты у меня выпытать.

— Зачем мне что-то у тебя выпытывать? — не поняла я. — Полежим молча.

— С тобой могло бы быть даже неплохо, — похвалил он, — не будь ты такой двуличной сволочью.

— Да не такая-то я и сволочь, — удивилась я. — Ну ты мизантроп чёртов. Ещё и параноик к тому же. Греческий мизантроп и параноик из гадостного и вражеского Евросоюза. Мерзкий Вася! Наимерзейший. Архимерзкий Васёк! Дрянной Васька — вот ты кто!

Такуди сковал меня одной богатырской рученцией, чтобы не удалось вырваться или отвертеться, а другой — хладнокровно и методично отщёлкал мне своими жилистыми деревянными пальцами по лбу десять довольно болезненных щелчков; затем насмешливо чмокнул в горящий лоб, унимая боль. Любые его поцелуи подчиняли меня и лишали остатков всякой воли; поэтому я, моментально выкинув из головы его оскорбления, задремала от любовной усталости у него на груди. Он тоже ненадолго отключился, судя по ровному дыханию; но проснулась в постели я уже одна — он опять работал за запертой дверью.

Причём я бы даже не поручилась, за какой именно: в доме обычно заперты бывали все двери, и звуки не всегда выдавали местоположение моего странного греческого любовника.

**************************************************************************************

Сейчас мне стало очевидно то, что тогда за романтическим флёром даже не приходило в голову: Такуди был уверен, что «разоблачил шпионку». И вёл какую-то свою игру. Это уж без сомнений. А я — наивная дура — стала чьим-то орудием, меня попросту подставили.

Я подозревала — кто; но не подозревала, зачем, в какой игре я прохожу пешкой, и как мне доказывать собственную непричастность.

…Когда в страшной тревоге меня после законного звонка навестили Жанна и её отец — Сергей Костелаки — я предложила им идею:

— Ребята, надо действовать в двух направлениях. Во-первых — доказать, что видео, где я шурую в лаборатории Такуди, сфабриковано.

— Его уже проверили две группы аналитиков. Подлинное, — испуганно поведала Жанна.

— Сергей Олегович, вы пробовали поговорить с Вассилисом?

— Пробовал, Этна. Он меня даже слушать не стал, сразу выставил.

Я вздохнула.

— Остаётся второе. Можно как-то установить подслушивающее устройство у Афанасьева? Ну… или… у Панайота Хрисонопуло — моего… отца? Андрей только на прошлой неделе нёс какую-то чушь про разработки Такуди, я не вникала, — а теперь, мне кажется, за всем этим может стоять Хрисонопуло.

Мы успели уже переговорить с адвокатом, которого мне назначил штат; тот пришёл в ужас от наших «русских идей», пояснив, что в суде вовсе не обязательно примут к рассмотрению доказательства, добытые подобным способом, — зато тех, кто пользуется противозаконными методами, нарушив презумпцию невиновности прослушиваемых лиц, обязательно ожидает приличный срок за нарушение закона о неприкосновенности частной жизни. Конечно, бывали случаи, когда суд и жюри присяжных шли навстречу; но ситуации там были исключительные, и он вовсе не уверен, что в нашем случае это сработает. Риск того не стоит.

— Я только в толк не возьму: ну украли они схемы шестого спутника — и что, всё равно всё всплыло, будет суд, и наверняка удастся доказать, что разработки похищены из лаборатории Вассилиса, а не велись другим агентством, — недоумевала я.

— Это не всегда просто доказать, — посчитал нужным вставить Сергей Олегович. — Агентство тоже довольно крупное, успешных и секретных разработок там достаточно, придётся попотеть.

— Хрисонопуло в том агентстве числится?

— Нет.

— В таком случае почему Афанасьев предлагал мне «пообщаться с отцом»?

— Не знаю, Этна. Не представляю, как Хрисонопуло может быть связан с происходящим. Но, я слышал, бывали ситуации, когда… не знаю, правда ли; только слухи. Не хотел тебе раньше рассказывать, потому что тогда, двадцать лет назад, суд доказал невиновность твоего отца, и я не видел смысла сплетничать, обижать тебя. Всё-таки отец есть отец. Понимаешь?

— Сергей Олегович, пожалуйста, расскажите, мне всё нужно знать — что угодно может помочь!

Костелаки вздохнул.

— Давно, в моей молодости, кое-кто из общих знакомых верил, что отец Такуди, Николас, не без оснований обвинил своего бывшего друга и коллегу Панайота Хрисонопуло в том, что тот присвоил себе изобретённый им вид генератора, опубликовав работу прежде, чем её успел отправить по инстанциям и запатентовать Николас Такуди. Хрисонопуло указал себя единственным автором проекта, хотя разработки велись совместные, а вклад Такуди был гораздо значительнее, по его словам; Такуди это просто подкосило. Те, кто его знал, говорили, он больше был похож, как ни странно, не на сына, а, видимо, на тебя, Этна: такой, знаешь, наивный и впечатлительный. Предательство друга и последовавший шумный успех Хрисонопуло, присвоившего себе изобретение, совершенно его сломали; и он умер от обширного инфаркта всего в сорок восемь. Николас Такуди пытался бороться, инициировал судебный процесс и дознание; но Хрисонопуло удалось выйти сухим из воды.

— Я не общалась с отцом с пятилетнего возраста, когда он оставил семью и переехал, — убито откинулась я на жёсткую спинку железного стула. — Чем он сейчас занимается, если не примкнул ни к какой лаборатории?

— Почему же. Официально он — разработчик в какой-то «Ньюхард Индастрис». Отрасль процветает, но Хрисонопуло живёт скромно и не высовываясь. Незаметен, всегда вне всяких подозрений, полностью чист. Кое-кто поговаривает, что, возможно…

— Возможно?

— Нужно понимать, что это только слухи, догадки. Этна, я и сам, честно, не знаю, — слышал это от кого-то давно, я с этим человеком никогда не пересекался. Но кое-кто считает, что, возможно, в последние годы он занимается шпионажем в пользу какой-то многонациональной корпорации. И тогда — вряд ли дело в этом «шестом спутнике», тут ведётся какая-то более серьёзная игра. И кроме наших ощущений и сплетен из ненадёжных источников, ничего приложить к делу не удастся. Понимаешь?

— А как вам идея детектора лжи? — привела я ещё кое-что сериальное, пришедшее на ум.

— Плохая, — мрачно отклонил адвокат. — Понимаете, это аппарат. Техника, всего лишь устройство. А техника имеет тенденцию давать сбои. И вы можете не пройти проверку.

— Но если я не вру?

— Допустим, так.

— Допустим?!

— Этна… даже если не врёте — ошибиться может детектор. Представьте, чем мы тогда рискуем: это может стать дополнительным доказательством вашей вины. В то же время, если детектор вы пройдёте, на фоне всего остального — например, видеозаписи — его могут не принять во внимание.

— Господи… и какой же тогда для меня выход? — застонала я. Адвокат осторожно предложил:

— Этна, может быть, просто… признаете вину? Тогда за признание вам могут существенно уменьшить срок.

— Да не в чем там признаваться! — вскочила я и забегала по помещению. — Где вы учились — Гарвард, Оксфорд? Вот и ищите доказательства! Я не-ви-нов-на! Повторяйте это денно и нощно — до полного просветления!