— Что это значит?

— «Доброе утро», — хвастливо сообщила Жанна. — Непременно поприветствуй его так после вашей первой ночи! Только чур, потом обязательно расскажи, какой он в постели, — ведь это я вас, считай, свела, да вдобавок учу, как эффективнее обольстить этого самодовольного сухаря!

— И что ещё посоветуешь? — ехидно спросила я.

— Ещё я выучила «калиспэра» — «добрый вечер». Но тебе больше подойдёт другое — слушай и запоминай, поразишь его при случае: калитэра на пэтэна паратэт я зои!

— Ты уже такое длинное и сложное знаешь?

— Не завидуй, это всё, что я знаю пока по-гречески. Просто часто от отца слышу эту присказку.

— И как же она переводится?

— «Лучше сдохнуть, чем так жить».

Я глубоко вздохнула в страшной тревоге и тоске. Да уж… присказка как нельзя лучше мне подходит. Надо срочно зазубрить.

— Откуда он так хорошо знает русский?

— Папа вроде говорил, у него мать русская. Отец грек.

— Он родился в России?

— Я не уверена, но, кажется, всё-таки в Греции. Папа как-то упоминал, что Такуди учился в Салониках, магистратуру у нас в Москве оканчивал, а в аспирантуру уже здесь поступил — и с тех пор больше пятнадцати лет живёт в Лос-Анджелесе. Но не староват ли он для тебя, в самом деле? Ему уж под сороковник, а тебе двадцать два всего. Вообще, считай, ребёнок!

— Не знаю, — поёжилась я, заходя в интернет. — Просто не могу выкинуть его из головы. Даже сейчас, после этого моего жуткого позора… Слушай, тут пишут на сайте кафедры геофизики и планетарной физики, что он специалист по космической плазме… знаешь, у меня горе-папаня работал одно время в смежной области, — бормотала я, жадно изучая открытые в телефоне страницы.

— Он возглавляет НАСовский проект «Артэмис-Тэмис», я же тебе говорила.

— А почему ты всё время говоришь «Артэмис-Тэмис»? Почему не сказать просто «Артэмис»? А то получается припев какой-то: «Носорог-рог-рог идёт… крокодил-дил-дил плывёт…» Как в детской песенке из советского мультика, знаешь. Про львёнка и его друзей-зверей.

— Нет, проект так и называется, правда. И если в мультике львёнок, то у тебя — лев рыкающий средь овечьего стада! "Артэмис-Тэмис" — не «припев», а какая-то аббревиатура. Впрочем, не нам, с нашими гуманитарными специальностями, в этом разбираться. Сказать тебе, что его особенно бесит, твоего Такуди? — вдруг захихикала Жанна. — Папа говорил, тот прямо-таки из себя выходит, когда его называют «Васей», по-русски. Отец сперва понять не мог, а потом после одной конференции коллега, бывший однокурсник Такуди, рассказал, что у него прозвище было среди физиков в московском общежитии — «мерзкий Вася». За скверный, несносный характер. Мог кому угодно что угодно сказать прямо в лоб. И сейчас его тут за спиной тоже так стали называть с лёгкой руки того чувака — и коллеги, и подчинённые.

— Странно, что «Вася», не «Васька», — пожала я плечами.

— Именно так — «мерзкий Вася»! Запомни, если захочешь ему отомстить за насмешки и на нём отыграться. А студенты его за глаза называют «Greek freak», Грик фрик — попросту «чокнутый грек» или "греческий придурок" — как тебе больше нравится.

— Точно, вижу вон… в студенческих отзывах с его кафедры уже прочла, — кивнула я, пробежав глазами страницу вузовского форума с обсуждениями.

— И охота тебе связываться с таким, Этна?

— Пока не знаю. Но если мы снова встретимся с ним — не хочу, чтобы он думал, будто ему удалось смутить меня, как какую-нибудь первокурсницу!

На следующий день я несколько раз поймала на себе насмешливый взгляд «высокомерного грека», столкнувшись с ним в кампусе, как назло. Моему самолюбию был нанесён ужаснейший удар; я размышляла о маленькой женской мести.

Случай представился сам собой. На меня давно заглядывался Андрей Афанасьев — программист аккурат с кафедры геофизики и планетарной физики. Я позволила этому неприятному мне, в общем, человеку думать, будто я откликнулась на его ухаживания; Андрей был объективно умён, так почему бы и нет. Правда, его дебелое, рыхлое тело не могло возбуждать никакого физического влечения; но рассказывал он интересно, и я заодно надеялась под шумок что-то выяснить о Такуди. Однако о начальнике Андрей отзывался неохотно и с величайшим пренебрежением, всё твердил, какой тот «греческий фрик»; гораздо больше его занимала возможность полапать мою талию, а если повезёт — то и пониже спины.

— Хотя ты тоже какая-то странная, — всё похихикивал Андрей, пытаясь поцеловать меня; я уворачивалась, отводила от себя неприятные руки. Он томно нашёптывал:

— Ну в чём дело? Я думал, нравлюсь тебе…

Тем не менее, чтобы не обижать, я согласилась пообедать с ним в перерыве; волею судеб мы опять оказались в кафе-магазинишке северной части академгородка.

— Но у меня принцип — каждый платит за себя, — сразу предупредил Андрей, глянув с важностью и испытующе — мол, пройду ли проверку; я хмыкнула:

— Да не проблема.

Тоже мне, ухажёр, кавалер галантный… Впрочем, свою миссию он выполнил: несколько раз нам посчастливилось попасться на глаза Великому и Ужасному. И мне почудилось в этих глубоких греческих глазах неравнодушие…. которое дарило надежду.

Поэтому, когда я мельком уловила фигуру Такуди, заслонившую дверной проём магазинчика, я не колебалась: поборола отвращение и, обхватив руками бычью шею горе-программиста, потянулась губами к его губам. Пусть уж, раз Афанасьеву так сильно этого хотелось — чмокну: и ему приятно, и я довольна, что щёлкнула Такуди по его красивому греческому носу. Всем хорошо!

Но всё пошло не по плану. Афанасьев в ужасе и крайнем раздражении увернулся, отпихнул меня своими потными ручонками, возмущённо пропыхтел:

— Ты что! Тут же люди!

И кинул испуганный взгляд за мою спину. Ему стыдно перед начальником… даже желание поцеловаться со мной не перекрыло страх перед Злейшим и Жесточайшим, этим «мерзким Васей», которого Афанасьев, хорохорясь, высмеивал всего полчаса назад.

Так унижена я еще не была. Окончательно уничтоженная, я развернулась и уже во второй раз выбежала из кафешки.

Меня колотило; я чувствовала, что совершенно подавлена. И если бы мне кто-то сказал, что на этом мои беды только начинаются, что это ещё цветочки — я бы, наверное, упала в обморок.

Хорошо, что будущее неведомо никому.

Отсиживаясь в беседке в укромном уголке кампуса, я услышала насмешливое:

— Повеселилась, Хрисонопуло? Понравилось?

Увидев Такуди, который встал при входе в беседку с каким-то пакетом в руках, я отшатнулась. Бежать некуда: все пути отступа заблокированы. Я попыталась прошмыгнуть мимо рослого грека, но тот, буквально замуровав собой беседку, предложил со своим неповторимым лёгким акцентом всё так же глумливо:

— На пару слов.

Я даже не сразу сообразила, что он назвал меня по фамилии… уже успел где-то её выяснить.

Не иначе, как у Жанны.

А может, и нет. Скорее всего — и моя догадка подтвердилась почти тотчас же — Такуди не стал опускаться до того, чтобы интересоваться у какой-то паршивой аспирантки, как зовут её разудалую подружку, поделившуюся с ней своими эротическими фантазиями. Он просто сопоставил Жаннин курс и мой. И нашёл меня на сайте факультета и кафедры — все аспиранты выставлены там с фотографиями.

— Слушай, может, и в самом деле трахнуть тебя? — садясь рядом, Такуди достал перекус из пакета, поставил на столик и щедрым жестом пригласил меня присоединиться. — Ну, чтоб не позорилась с мужиками. У тебя что, так гормон играет, что вообще на всех подряд вешаешься? Придётся мне пожертвовать собой — попытаться удовлетворить тебя ради того, чтобы остальные сотрудники мужского пола могли спокойно работать.

Я чуть не подавилась. Перекусить?! У меня кусок в горло ещё месяц не пролезет!

- καλύτερα να πεθενα παρατετ υα ζωή! (Да я лучше сдохну!) — вырвалась у меня единственная фраза, которую я теперь знала на греческом от милой Жанны. Такуди хохотнул.