Мы приколочены друг к другу, прижаты телами, сплетены мыслями. С каждым новым вдохом эйфория нашего спонтанного сближения постепенно слабеет. Узоры на стенах кухни становятся четче. Плечам становится зябко от реальности.

— Родная, — хрипит Горский, все еще жадно глотая ртом воздух.

— Тшшш, — прижимаю указательный палец к губам Горского. — Помолчи.

Скольжу по четкому контуру припухлых мужских губ, изучаю новый едва заметный шрам под правым уголком рта, вспоминаю родинку на правой щеке. Такой родной. Близкий. Самый близкий. Ближе него уже никого не будет. Никогда.

Слеза и улыбка появляются на моем лице одновременно.

— Эй, ты чего? — большим пальцем Назар стирает мокрый след с моей щеки.

— Все хорошо, — вру я, прямо в глаза. — Поцелуй меня еще раз, пожалуйста, — прошу, прижавшись опять к его губам.

Не успевает язык Горского проникнуть ко мне в рот, как за спиной раздается голос нашей дочери:

— А что вы тут делаете?

Влечение, охватившее тело, сдувает словно ветром. Дергаюсь, пытаюсь поспешно встать с бедер Горского, но цепляюсь щиколоткой за ножку обеденного стола. Ойкаю, морщусь, возвращаюсь на колени к бывшему мужу.

Соблазнительная ямочка на его щеке, за которую цепляюсь испуганным взглядом, смеется надо мной. Чего я как маленькая? Мы ведь ничего предосудительного и постыдного с Назаром не делали.

Утыкаюсь носом в плечо Назара, кусаю его кожу через рубашку. Пытаюсь заглушить глупый хохот, рвущийся из легких.

— Я маму успокаивал, после того как достал из ее глаза бревно.

Толкаю Горского кулаком в бок.

— Бревно? А оно большое? — Соня дергает свободный стул, железные ножки со скрежетом перемещаются по полу. — Покажи.

Наивные вопросы дочери прогоняют оставшиеся искры испуга, возвращают ясность сознанию. Упираясь в плечи Горского, на сей раз я спокойно возвращаюсь в горизонтальное положение.

— Там не на что смотреть, Сонь. Папа пошутил. Обычная соринка. Уже все хорошо. — Подхватывая чашку с чаем со стола, убираю ее в мойку. — Яблоко будешь? Или банан?

Мастерски увожу дочь от нашей с Назаром непонятной позы, спрашивая её о новой соковыжималке. Соня с восторгом, перескакивая с детали на деталь, пересказывает как кухонный агрегат собирается в кучу, как режутся фрукты и овощи перед тем как острые ножи их перемелют и в специальном стакане появится свежий сок.

— Через мелкие, мелкие дырочки капает. Представляешь, мам?

— Вот это да, — восхищённо восклицаю, искоса подсматривая за Назаром.

— Едем в следующий раз с нами и Соня наглядно покажет, как это круто.

Приглашение бывшего мужа, после только что состоявшегося жаркого поцелуя, заставляет мои щеки краснеть. Соня хлопает в ладоши, радостно поддерживая идею отца. Не придумав ничего остроумного в ответ, просто поворачиваюсь ко всем спиной и тянусь за кухонной губкой. Да, мне кровь из носу надо перемыть эту одинокую чашку, стоящую в мойке.

Звенящий телефон Назара спасает меня от повисшей неловкости. Грубый мужской голос, долетающий из трещащего динамика, расслабляет мои плечи. Перестаю натирать давно уже чистую чашку, выключаю воду.

Обернувшись, я врезаюсь в твердую грудь Назара. Он стоит вплотную, намеревается что-то сказать, но отвлекается на очередную гневную тираду в динамике. Нахмурив брови, тяжко вздыхает.

— Я не хочу уезжать, Каро, не обсудив случившееся. Но мне надо вернуться домой, Илья буянит у поста консьержки. Полиция приехала.

— Илью выпустили? Когда? Как?

— Сегодня.

Телефон Назара вновь заполняет пространство моей кухни громкой мелодией входящего звонка. На экране светится фотография Горского-младшего.

— Ты его не встретил? Он будет жить у тебя? — десяток вопросов вертится на языке.

— Я могу приехать через пару часов? — Наклонившись вперед, Назар заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Лучше утром. Я должна все обдумать.

Бывший муж кивает в знак согласия, гладит тыльной стороной пальцев мою щеку. Руками упираюсь в напряженный живот Назара, когда нежный, почти невесомый поцелуй касается левого уголка моих губ.

Замираю, не в силах сделать вдох. Жду, пока захлопнется входная дверь квартиры. Только потом облегченно выдыхаю, ослабляю плечи. Касаюсь пальцами нижней губы, где все еще ощущаю прикосновение мужских губ.

Будет непросто. Очень непросто.

Глава 32.

Каролина.

Не успеваю дочитать первый абзац сказки про Спящую красавицу, как Соня уже сладко сопит у меня под боком. Закрываю книгу, но уходить не спешу. В детской комнате, со всех сторон украшенной единорогами, пушистыми облаками и сказочными бабочками намного проще оградиться от нависших над головой проблем. Здесь легче отмахнуться от мыслей про Назара, Марьяна и о том, что собственно творю.

С ними. И с собой.

Губы все еще горят от поцелуя с одним, щеки пылают от стыда перед вторым. Как разговор о нынешних отношениях перешел в прыжок в прошлое? Как рассудительность и здравый смысл уступили место животным инстинктам и порыву иррациональной страсти?

Глажу спящую дочь по волосам, целую ее макушку. Поправляю одеяло и убираю под стенку пластмассовую куклу, дабы та не перебила ненароком чуткий детский сон.

На цыпочках пробираюсь в свою комнату. Еще раз набираю Марьяна, но в ответ, как и прежде, звучат безликие длинные гудки. Надеюсь, с ним все хорошо.

Как только касаюсь подушки, то царство Морфея в два счета разгоняет рой тягостных мыслей в моей голове. Кошмары, цветные яркие сны, посторонние звуки не тревожат мой обессиленный организм до самого утра.

Открываю глаза одновременно со сработавшим будильником. Первым делом проверяю уведомления в мобильном телефоне. От Марьяна по-прежнему тишина, что откровенно пугает. Он в моем родном городе, но ощущение будто между нами выросли сотни тысяч километров и огромный каньон внизу которого бежит опасная река.

За окном виднеются серые густые тучи, слышно как гудит ветер. Схожая погода бушует и у меня в груди. Холодно, зябко и беспросветно. Чересчур велик соблазн свернуться калачиком под теплым одеялом и не выползать из этого домашнего панциря до самой весны. Ноябрьская апатия топчется на пороге, поглощая остатки яркой теплой осени.

Не позволяю себе расклеиться, лихо отбрасываю в сторону теплое одеяло и встаю на ноги. Пускай цвет неба перекрасить мне не под силу, но вот душевные тучи я вполне способна разогнать руками и превратить их в белые пушистые облака. Главное высоко поднять голову и смело шагнуть вперед навстречу неурядицам.

На таком подъеме успеваю принять душ, нанести макияж и даже уложить волосы феном на браш-расческу. Дочь, в отличие от меня, еле передвигается. Хнычет, что хочет спать и не планирует идти ни в какой детский сад.

— Можно я останусь сегодня дома с тобой, мамочка? — потирая кулачками сонные глазки, досадно тянет Соня. — Ну, пожалуйста, мамочка. Пожалуйста, пожалуйста.

Мое сердце тягостно сжимается. Материнская любовь к собственному чаду опять пытается дать слабину. Разве можно сказать «нет», когда так неподражаемо изображают вселенскую грусть и печаль?

В любой другой день я бы обязательно прогнулась под молящие интонации ангельского голосочка Сони, но не сегодня. Ворох важных вопросов, которые вертятся в моей голове и требуют немедленного разрешения, не позволяют мне размякнуть и сойти с намеченного пути.

Настаиваю, что детский сад и другие дети намного полезнее для Сони, чем общество матери, которая весь день будет вынуждена мотаться по городу и решать взрослые дела.

— Сегодня никак нельзя, — отрезаю я.

Видимо в моем взгляде есть что-то такое непоколебимое, потому Соня не решается продолжить свою печальную песнь о тяготах раннего подъема. Досадно вздохнув, ребенок покорно сползает с кровати и топает в ванную комнату чистить зубы и заплетать волосы.

Несмотря на боевое настроение, плести сложные конструкции на голове зевающей дочери я не рискую. Руки все еще немного потряхивает после вчерашнего вечера. Щеки пылают огнем, когда вспоминаю о том, как бесстыдно себя вела.