— Ты будешь кофе.

Не спрашиваю, ставлю перед фактом. Тащу Марьяна за руку на кухню. Усаживаю его на маленький диванчик, а сама спешу к кофемашине. Между лопатками снова бегут мурашки. Но в отличие от испепеляющей слежки Горского, голодный взгляд Марьяна, медленно скользящий вдоль моего позвоночника, лишь распаляет мое сексуальное желание.

Дрожащими руками достаю свою любимую чашку, ставлю ее на подставку. Включаю кофемашину и жму кнопку «эспрессо». Жужжание бытовой техники скрывает от моих ушей движения Марьяна. Вздрагиваю, когда его тело прижимается ко мне сзади. Он упирает руки в столешницу, тем самым заключая меня в ловушку.

Касаюсь затылком его плеча.

— Останешься? — поднимаю руку и царапаю ногтями мягкую щетину на щеках Марьяна.

— Нет. Мне пора.

Совершаю резвый разворот на пятках, становясь лицом к лицу с Марьяном.

— Почему? Я думала ты тоже хочешь…, — несмело тереблю пуговицу на мужской рубашке.

— Не думаю, что это будет уместно.

— Если ты привык спать один, то я постелю тебе в своей спальне, а сама уйду в детскую.

— Дело не в этом, Каролина. — Марьян убирает с моего лба выбившийся волосок, заправляет его за ухо. Лащусь как кошка к его теплой ладони. Странное предчувствие гонит из глубин сознания неясную тревогу. — Вряд ли Соне стоит меня видеть спящим у вас дома.

Щеки краснеют от стыда.

— Насчет этого…, — облизываю пересохшие губы, — я завтра еще раз поговорю с ней. Соня уяснит раз и навсегда, что ты не ее отец. Сегодня она слишком эмоционально все восприняла: незнакомый ресторан, новое знакомство, незнакомые люди вокруг.

Заламываю пальцы, в безуспешных попытках занять хоть чем-то потеющие ладони.

Марьян убирает руки, увеличивая расстояние между нами. Делаю глубокий вдох.

— Почему ты не сказала дочери, что её папа сидит за другим столиком?

Задираю голову.

— Как ты узнал? — голос ломается от шока.

— Я знаю, как выглядит Горский. Мы несколько раз пересекались, до нашего с тобой знакомства.

Кофемашина сигналит о готовности кофейного напитка. Ставлю эспрессо на стол в том месте, где ранее сидел Марьян. Сама же отхожу к окну. Вглядываюсь в огни вечернего города.

— Соне незачем знать, что ее папа в городе. Ей не принесет это счастья.

Горькая боль подбирается к горлу. Соленые капли собираются в уголках глаз.

— Ты упоминала, что он отказался от вас. Уверенна в этом?

Смахиваю непослушную слезу со щеки и обернувшись, восклицаю с возмущением:

— Конечно я уверенна в этом, Марьян. Он выбрал другую семью, другого ребенка, а мне сообщил о своем единоличном решении бумагами о нашем уже состоявшемся разводе.

— Не мне судить поступки твоего бывшего супруга. Я наблюдал за тем, как Горский сегодня не мог оторвать взгляда от Сони. Он будто впервые в жизни видел ребенка.

— Что за глупости? — крепче сжимаю скрещенные руки на груди. Мороз бежит по коже от точной догадки Марьяна.

— Перефразирую: он словно впервые виделвашу дочь.

Марьян склоняет голову на бок. Прищуривается в ожидание моего ответа. Его честный и открытый взгляд давит на мою совесть.

— Не надо на меня так смотреть, — рычу я, потирая замерзшие плечи. — ДА! Назар не знает о ней. И никогда не узнает.

— Уверенна? Мало ли кто расскажет ему обо всем.

— Все, кто знают правду об отце Сони, никогда так не поступят со мной.

— Мне, например, никто ничего не говорил. Но это не помешало мне сложить два плюс два. Достаточно было увидеть твоего бывшего и Соню в одном помещении.

— Я буду все отрицать.

— Для чего? Тебе нравится врать?

— Потому что так будет лучше для Сони. Зачем ей знать, что у родного отца она всегда будет на втором месте? Первенец с онкологическим диагнозом от любовницы — вот кто для Горского важнее всего. Был, есть и будет. Я знаю, о чем говорю. Я знаю, каково это ощущать себя в запасе. Была там. Ко мне муж приезжал, только если у него оставалось время и силы. Моя дочь не будет довольствоваться объедками.

— Если мужик изъявил желание развестись с женой, то это еще не означает, что он готов забить на собственного ребенка. — Марьян осторожно обнимает меня за плечи. — Особенно, если о её существовании он ни сном, ни духом.

— Если бы Назар захотел, то узнал бы о Соне намного раньше.

— Ты говоришь это, чтобы пожурить его или оправдать себя? — Толкаюсь затылком в ключицу Марьяна, злюсь на то, что он такой правдоруб. — Прости. Я не должен учить тебя. Ты ее мама и только тебе решать, как будет дальше. Просто хотел поделиться своими наблюдениями со стороны. Мне хватило пары часов, чтобы понять, как сильно Соне нужен папа.

Глава 8.

Каролина.

— Соня, дались тебе те цветочки. — Пойдем скорее в садик, — бормочу я, прикрывая зевающий рот ладонью. Спать хочется адски. Голова раскалывается. Когда вернусь домой, попытаюсь хотя бы час–другой еще поспать.

Вчерашний ужин, живой–здоровый и даже без наручников Горский, Соня, без устали повторяющая про папу, а затем и непростой разговор с Марьяном выжали из меня все силы. Пришлось рассказать вслух столько горькой правды, вскрыть едва затянувшиеся былые раны, чтобы Мар хотя бы чуть-чуть понял логику моих действий. Но это, кажется, не совсем помогло.

После жарких поцелуев и безрассудству, которому мы предались на кухне, когда у обоих кончились слова и аргументы, Марьян все равно захотел уехать к себе в гостиничній номер.

— Ага, — соглашается дочь, но упрямо продолжает лезть в подзаборные заросли. Два огромных одуванчика, созревших намного позже своих собратьев, намертво приковали внимание моего ребенка.

Дочь бесстрашно лезет в высокую траву, лишь бы поскорее дотянуться до тонких стеблей сорняка. Когда пушистые семянки–парашютики одуванчиков взлетают вверх, Сонин смех разлетается эхом по округе.

С чувством выполненного долга дочь струшивает пыльцу со своих пальцев и наконец бежит обратно ко мне. Рюкзачок в форме божьей коровки, который висит у Сони за спиной, весело подпрыгивает в такт детскому бегу.

— Сразила вредный сорняк?

— Да! — звонко кричит Соня и тащит меня в сторону своего дошкольного учреждения.

От Марьяна прилетает сообщение с пожеланиями доброго утра. Он извиняется, что вчера был слишком эмоционален и резок. Предлагает вместе позавтракать в центре столицы и помириться.

Мне хватает пары секунд, чтобы взвесить на чашах весов дополнительные часы сна и завтрак с мужчиной, к которому у меня чувства. Прикидываю сколько понадобится времени на душ, сборы и утренние пробки.

«Буду примерно через час».

— Сонь, вечером мы еще раз встретимся с моим другом Марьяном? — наблюдаю за тем, как Соня меняет свои уличные сандалии на садиковские мокасины. — Погуляем все втроем в парке, поедим мороженое?

— А на машинке можно будет покататься? — посмотрев на меня, дочь растягивает губы в ангельской улыбке. Смыкает ладошки у груди и замирает в ожидании моего ответа. Ее длинные ресницы, невинный и доверчивый взгляд в сочетании с детской непосредственностью, как всегда, заставляют млеть материнское сердце.

Я не могу как другие мамы кричать на своего ребенка, не могу штудировать ее как солдата, заставляя сидеть смирно, не могу сказать нет, когда осчастливить ее так просто.

Я не приемлю четкие графики и одинаковый распорядок дня в воспитании ребенка. Они выматывают нас обеих.

Все эти кормления каждые три часа, бессмысленные прогулки в дождь или двадцатиградусный мороз минимум по два часа с самого рождения убивали меня похлеще страшных коликов или бессонных ночей из-за режущихся зубов. Из-за них я первые месяцы жизни Сони помню достаточно смутно.

Я честно пыталась следовать четким рекомендациям от неонатолога из роддома и участкового педиатра. Питалась в буквальном смысле одной гречкой и несладким чаем, потому что врачи напугали тем, что редкие прыщики на дочкиных щечках, которые, к слову, Соню вообще никак не беспокоили, — страшнейшая пищевая аллергия.