Шум дождя доносится откуда-то сзади над головой. Пытаюсь приподняться на локтях, но дикая боль в правой руке прибивает меня обратно к матрасу.

— Да чтоб тебя! — чертыхаюсь, вспомнив о своей схватке с бетонной стеной ночного клуба.

Мой осипший голос едва различим через скрип больничного матраса. Стиснув зубы, тянусь к бутылке минералки, которую кто-то заботливо оставил на тумбе. Открутив крышку, с жадностью припадаю к пластиковому горлышку.

Глотаю, глотаю, глотаю спасительную жидкость. Никак не могу остановиться. Только новому приступу кашля удается прервать мой безудержный водопой. Легкие жаром пекут, обильная мокрота мешает вздохнуть. Меня скручивает пополам. Стучу кулаком по грудной клетке, чтобы хоть как-то прекратить этот приступ.

Когда кашель наконец утихает, я падаю обратно на подушку. Отдышка такая сильная, будто я битый час мешки с углем тягал на собственном горбу.

Прикрываю глаза на долю секунды. Дверь внезапно открывается и в палату въезжает стойка с капельницей, которую уверенно толкает идущая следом маленькая медсестричка в белом халате. Когда мы с ней встречаемся взглядами, она ойкает и едва не роняет на пол металлический лоток со шприцами и ватой.

— Доброе утро, — справившись с испугом, медсестра подходит ближе. Дергает кнопку настенного выключателя около тумбы и над моей головой загорается свет.

— Доброе, — едва шевелю губами.

— Как вы себя чувствуете?

— Паршиво, — хрипло выдаю я. — Почему я тут? Как долго?

Медсестра кладет на край кровати плотно набитую маленькую подушечку, сверху водружает мою левую руку. Отклеивает большой пластырь с локтевого сгиба и удовлетворительно кивает. Указательным пальцем через перчатку прощупывает мои вены, выискивая место для нового прокола.

— Уже четвертые сутки боремся с вашей двусторонней пневмонией.

— Я ничего не помню.

— И не удивительно. Вас лихорадит все это время. Температура за сорок, обезвоживание, интоксикация. На капельницах держим вас с утра до вечера. Ваш друг грозится всю нашу больницу разогнать к чертовой матери, если вы не придете в себя как можно скорее.

Медсестра продолжает выполнять положенные для меня манипуляции, утвержденные врачом, и одновременно рассказывает о тех днях, когда я валялся в палате практически без сознания. Слушаю ее в пол уха. Чугунная голова пытается докопаться до мыслей, терзающих закрома сознания.

Четвертые сутки я значит тут.

— Вы не знаете, был ли при мне телефон?

— Я не видела, — дергает плечами медсестра, регулируя подключенную к моим венам капельницу. — Но ваши ценные вещи, скорее всего, находятся у вашего друга. Спросите у него. Он как раз должен заглянуть к вам в палату через пару часов.

Киваю, все еще подсчитывая сколько в общем часов я валяюсь тут.

— Можно позвонить с вашего телефона? Один, очень важный мне человек, не знает, что я тут. Волнуется, наверное, сильно.

Хотя с волнением я явно преувеличиваю. Скорее всего, Каролина люто меня ненавидит и готовится к следующей встрече прибить.

Медсестра мнется посреди палаты. Не очень хочет соглашаться на мою просьбу.

— Одну минуту всего. Я даже при вас позвонить могу.

Девушка поджимает губы, но все же достает из кармана халата свой мобильный.

— Ладно. Один звонок. — Снимая блокировку с экрана, строго командует: — Когда вернусь из манипуляционной, сразу вернете телефон.

— Договорились, — дрожащей рукой принимаю чужой сотовый.

Дискомфорт в руке из-за подключенной капельницы ничто, по сравнению с волнением, которое я испытываю перед предстоящим звонком Каролине.

Номер бывшей жены я помню наизусть. Набираю цифры, жму «вызов».

На часах всего шесть утра и Веснушка, скорее всего, спит. Но ждать не могу. Хочу, чтобы она знала, что я никуда не сбежал. Я держу данное ей слово.

— Алло? — настороженный сонный голос бывшей жены раздается в динамике.

— Каролина, это я.

— Назар? Это ты?

— Я никуда не исчез. Не сбежал. Я все еще в столице. Прости, что резко пропал. Я тут неожиданно загремел в больницу.

Глава 24.

Каролина.

Часто из-за гнева, злости или отчаяния мы желаем серьезных травм, несчастий или иных неприятностей близким нам людям. Особенно тем, кто становится подобием спички и разжигают опасный костер в наших душах. Направляем избыток негативных эмоций на конкретного человека, аккумулируя поток разрушительных мыслей в его сторону.

Мы не связываем наши мысли с событиями, которые случаются после. Потому что считаем, что такое стечение обстоятельств по-настоящему невозможно. Не могут наши мысли материализоваться в один миг. Это банальное совпадение, из-за которого мы даже ответственности не несем, потому что несчастия случаются абсолютно со всеми, независимо от чьих-либо мыслей.

Тогда почему, когда я узнаю, что человек, который в последнее время вызывает в моем сердце лишь разрушительный ураган эмоций, действительно попадал в беду, то меня топит безудержной тревогой и необъяснимым чувством вины?

Да, я желала бывшему мужу попасть в передрягу, как только он пропал с моих радаров. Да, я готовилась лично исколотить его за слезы и печаль в глазах дочери. Но теперь, стоя под дверями пульмонологического отделения и ругаясь с упертой дежурной медсестрой, я просто хочу воочию убедиться, что с Горским все хорошо и мои проклятия в его адрес не имеют к случившейся беде никакого отношения.

— Да что тут не понятного, девушка? Ваши прививки здесь никакой роли не играют. В отделении объявлен КА-РАН-ТИН! Вот, — женщина в белом халате тычет в текст печатного объявления, висящего на дверях. — Вход посторонним строго воспрещен.

— Так я не посторонняя. Я жена пациента Горского, — надменный взгляд медсестры опускается аккурат на мою правую руку, где сегодня, как на зло, нет ни единого кольца. — Ладно, бывшая супруга я. Но суть дела от этого не меняется.

— Бывшая — это уже никто. По документам.

— У нас фамилии до сих пор одинаковые. В ваших журналах посещений никто и не учует подвоха, если записать все как есть.

— Не положено.

Внезапно из отделения выходит семейная пара. Лица обоих наполовину скрыты медицинскими масками. Женщина в домашнем халате и тапочках повторяет вслух список необходимых лекарств, пока ее мужчина набрасывает на плечи кожаную куртку и снимает с ботинок бахилы. Они впопыхах прощаются, заметив, как пристально я и дежурная медсестра следят за ними.

— Не положено, говорите? А если я начну жаловаться? — недовольно вытягиваю губы, прищуриваюсь. Скрещиваю руки на груди и нетерпеливо стучу пяткой кожаного ботинка по серому кафелю.

Медсестра недовольно поджимает губы, но не отводит от меня глаз. Буравим друг друга взглядами. Внезапно лицо женщины напротив озаряет победоносная улыбка. Подняв подбородок, она поправляет висящий на шее фонендоскоп и с издевкой сообщает:

— Хоть жалуйтесь, хоть нет. Все равно я не могу вас пустить в отделение. У вас ни бахил, ни халата нет. Про маску, закрывающая органы дыхания, на лице я вообще молчу. Как вас вообще охрана в здание больницы пропустила? Безобразие.

Медсестра юркает в отделение, оставляя меня в одиночестве на лестничном пролете. Дергаю дверную ручку, чтобы ломануться следом, но эта коза в маске и белом чепчике закрыла вход в отделение на замок.

— Ну ты еще у меня попляшешь.

Бегу по ступенькам вниз. Кажется, через дорогу от больницы мне виднелась аптечная вывеска.

Слушая кашель каждого, кто стоит за и передо мной в очереди к единственному аптекарю, работающему сегодняшним утром, я невольно втягиваю шею в воротник трикотажного платья. Хоть бы мой иммунитет выдержал этот рассадник вирусов и бактерий.

— Бахилы, маску, халат для посетителей, — выпаливаю на одном дыхании, когда подходит моя очередь.

Оценив степень моего нетерпения, мужчина за аптечным прилавком, к счастью, не начинает выпрашивать у меня дисконтную карту, не предлагает купить пакет или леденцы от простуды.