Как мог рассказ о проблемах с Марьяном перелиться в жаркий поцелуй с Назаром? Откуда это юношеское безрассудство и нелогичность? Откуда такая смелость и жажда?

Понимаю, что застряла между двух огней. Меня сжирает стыд и чувство вины. Бог знает, что я еще могла сделать, не появись на кухне Соня со своими вопросами.

Мама дорогая!

Щеки опять пунцовые, а на лбу проступает пот.

— Готово! — завязываю последний хвост в упрощенной версии «колоска» и облегченно выдыхаю.

За дверями подъезда нас встречает мелкий дождь и колючий ветер. Холод кусает за нос и щеки настолько сильно, что я не раздумывая тянусь за телефоном. Лучше проехать на такси пятьдесят метров, чем мучиться с простудой минимум неделю.

«Бип, бип» — громкий сигнал клаксона отрывает меня от копания в сумке.

— Каро, Соня, садитесь скорее, — кричит, выскочивший из-за руля Горский. Он приподнимает воротник расстёгнутой куртки, пытаясь защитить собственную шею от дождя и ветра. Открывает для нас двери, подает руку.

Соня с радостью бежит к отцу, я семеню следом. Волнительная жаркая дрожь окутывает плечи, когда наши с Назаром взгляды пересекаются.

— Привет, — бормочу смущенно, когда оказываюсь прямо перед ним.

— Привет, — отвечает он, наклоняясь вперед.

Его ладонь ложится мне на поясницу. Я чувствую её даже через толстую ткань пальто и свитер. Он хочет поцелуя, но я успеваю отвернуться.

— Не надо. Не при Соне, — горячие губы бывшего мужа успевают пройтись по моей холодной щеке. Контраст температур работает как удар электрошока. Вздрагиваю.

Пальцы бывшего мужа впиваются мне в поясницу. Лоб прижимается к виску. Теплое дыхание щекочет ухо. Сцепив зубы, Назар издает недовольный рык. Но согласно кивает.

Дорога до садика занимает от силы три минуты. Еще три я трачу на то, чтобы отвести Соню в группу и поздороваться с воспитателями. Этого времени ничтожно мало, чтобы совладать с подскочившим сердцебиением, чтобы опять вернуть холод разуму.

Выйдя на крыльцо дошкольного учреждения, не спешу обратно к бывшему мужу. Смотрю на тонированную машину и кусаю губы.

Вчерашний порыв был ошибкой. Грубой и непростительной ошибкой. Предательством. Грубым нарушением всех моих принципов и убеждений. Я сама себе неприятна, от самой себя тошнит.

Подойдя к седану, занимаю пассажирское кресло в переднем ряду. Поворачиваю голову, но не успеваю сказать ни слова. Горский быстро наклоняется через консоль, резко обхватывает мое лицо руками. Не дает даже пискнуть, впиваясь в мой рот жарким поцелуем.

Царапаю ногтями мужские запястья, пытаясь выпутаться из его крепких объятий. Не помогает. Назар еще с большим напором давит на мой рот и губы.

Обмякаю в его руках за считанные секунды. Заготовленная речь превращается в бессвязный кисель из стонов, мычаний и жалобных всхлипов.

Ненавижу. Как же сильно я его ненавижу. А еще скучаю. И люблю. Определенно люблю. Больной, зависимой любовью.

— Прекрати, — срывается с моих уст, когда Горский позволяет сделать вдох.

Стараюсь отодвинуться, но Горский не пускает. Крепко держит за талию, не дает ускользнуть ни на миллиметр.

— Ни за что.

Когда Назар тянется за новым поцелуем, я кусаю его нижнюю губу. Голодный рык срывается из его легких.

— Веснушка, хватит бегать. Я уже догнал. Догнал тебя. И ни за что не отпущу снова. Ни за что. Без тебя слишком паршиво в этом мире. Слишком.

Назар.

— Даже если я попрошу? — Каро дерзит в излюбленной манере.

Улыбка самовольно расползается на моих губах.

— Даже если попросишь, Веснушка. Бей, кусайся, обзывай, обвиняй, но не убегай. Я все равно не отпущу. Просто не смогу.

— Назар, Назар, послушай… — Тонкие пальцы Каролины пытаются исцарапать мою грудную клетку. Острые ногти через рубашку надрывают толстую кожу, вскрывают зачерствевшую душу.

Зацеловываю ей скулы, уголки глаз, нос, лоб, контур губ. Скопленная за годы разлуки нежность рвется на волю. Меня разрывает от мыслей, что я могу потерять ее вновь. Разбивает на мелкие атомы, когда вспоминаю, что думал не возвращаться на родину и пытался стереть из памяти этот город, эти улицы и дороги.

Я ведь программировал себя на то, что навсегда останусь в Берлине у могилы сына. Корил себя за ежедневную тоску по любимой женщине, которую сильно обидел; по дому, который добровольно покинул; по мечам и планам, которым собственноручно перерезал кислород.

Разум взрывается от понимания того, насколько сильно мои решения — а я ведь по сути своей крошечный муравей в просторах Вселенной — могут быть судьбоносными и цепляющими даже тех, кого я много лет назад избавил от своего присутствия.

Казалось чертовски правильным не тревожить Каролину своим возвращением после того, как стал для нее предателем. Измена, ребенок, развод — разве нужен такой мужчина как я после всего этого? Разве имею я право возвращаться в налаженную жизнь любимой женщины?

Когда размышляю обо всем сегодня, то первым делом хочется выбить из себя эту дурь. Лучше вернуться и получить отворот поворот от Каролины, чем никогда не обнять любимую женщину вновь, не узнать о рождении дочери.

Я всю свою жизнь являлся агностиком. Не верил ни в Бога, ни в потусторонние силы, ни в судьбу. Во главе угла для меня всегда был человек и его поступки.

Мы кузнецы своего счастья, поэтому если где-то не везет, не получается, не выходит, то проблема не в гневе бога, ретроградном Меркурии, кольцах Венеры и прочих «иррациональных» причинах, а в действиях человека.

Все очень просто. Если ты накосячил, значит ты и отбываешь наказание за содеянное.

Но Соня…

Ее рождение — это дар свыше. Моя заслуга мизерна, если говорить мягко. Всего лишь донор, а остальное заслуга Каролины. Дар ее стойкости, терпению и силе. Для нее послана дочь с небес. Не для меня.

Только так я готов себе объяснить появление нашей дочери на свет.

Соня — аванс Судьбы. Соня — уникальная нить, которая своим неповторимым плетением связывает навеки жизнь Каролины и мою. Чтобы не происходило в прошлом, чтобы не случилось в настоящем и чтобы не ждало нас в будущем, через Соню мы навсегда останемся родными людьми.

— Я люблю тебя, Веснушка. Знаю, что этих слов мало после всего, что тебе довелось пережить из-за меня. Но я готов доказывать…

Каролина затыкает меня поцелуем. Свои сладкие губы прижимает к моим, но не разжимая зубы, не проникая языком внутрь. Сухо и отчаянно.

Дышим в унисон громко и рвано.

Господи, а ведь этого могло никогда не повториться. Я мог никогда больше не поцеловать ее мягкие губы, не держать ее тонкую талию, не обнимать хрупких плеч.

Тянусь к Каролине с еще большей силой. Каждый мускул, каждая клетка вибрирует от мизерного расстояния между нами.

Я намереваюсь залечить её раны, чего бы мне это ни стоило. Готов вывернуть душу и тело перед её сомнениями и страхами. Хочу вновь отвоевать право быть ее щитом, несокрушимой скалой, тихой гаванью.

Я буду не таким, как был раньше. Лучше. Крепче. Сильнее. Обещаю.

За доверие Каролины я буду сражаться день ото дня, каждый час, минуту, секунду.

— Пожалуйста, Назар. Пожалуйста.

Мольба вместе с отчаянием, звенящая в леденящем шепоте Каролины, срабатывает как выстрел в упор. Вступая в схватку с животным внутри себя, я ослабляю напор. Отпускаю губы Каролины, пускаю кислород между нашими лицами. Переплетаю пальцы.

— Назар…

Она так часто повторяет мое имя. Дрожит, моя милая. Не поднимает глаз.

Страшно до чертиков.

Острый край холодного камня царапает грубую кожу моей руки, морозит своей твердостью похлеще проруби, в которую с головой ныряешь в Крещенские морозы. Кольцо Марьяна до сих пор огибает безымянный палец Каролины. Не сняла значит.

— Только не говори, что выбираешь другого. Не говори, Каролина, молю. Не обманывай ни меня, ни себя, ни его. Нас тянет друг к другу как магнитом. Этой тяге невозможно сопротивляться, признайся.

— Наз…, — ее холодные пальцы проходятся по моим губам. Целую внутреннюю сторону ладони, пытаюсь согреть раскочегаренным дыханьем кожу. — Я не могу так, — Каролина не пытается выдернуть руку, но в голосе, тем не менее, дрожь сквозит сильнее. — Я предаю его и себя. Я ведь сказала «да».