— Позвольте ваши шубы, — склонились слуги перед невысоким мужчиной и двумя высокими сухощавыми женщинами, которые с мороза вошли в теплый, даже можно сказать душный холл большого дома и незаметно осматривались.

Сегодня ежегодный прием-бал, который по традиции проводился за две недели до наступления Нового года, проходил не в большом зале дома дворянского собрания, а в доме самого городского головы, и по этому поводу сегодня здесь собралось вдвое больше народу, чем обычно. Уже в холле начинал толпится народ, который старался быстрее снять с себя верхнюю одежду и пройти в зал, где их ждали развлечения, музыка, буфет, слуги с напитками и свежие сплетни. На таких балах счастливые родители впервые представляли обществу своих дочерей, заключались деловые и брачные сделки, заводились новые знакомства, рождались новые сплетни, возникали новые скандалы, о которых потом долго судачили по всему уезду, доходящие до губернского города.

— Святые угодники! Сколько сегодня народу! — воскликнула высокая сухощавая женщина в возрасте, поворачиваясь к слуге, чтобы тот помог снять с нее шубку.

— Да, госпожа, сегодня очень много народу, — склонился старший слуга в поклоне, принимая ее одежду. — Господин Орловский уже открыл бал.

Женщина кивнула головой, повернулась к сопровождающему ее мужчине.

— Вот видишь, Пашенька, мы опоздали, — с укором, но тихо, чтобы их не услышали другие гости, проговорила она. — Как не хорошо получилось. Мы должны были выехать раньше. Как же будет неловко представлять господину Орловскому и обществу нашу дочь, когда уже начались танцы.

Она стала придирчиво осматривать наряд свой дочери, которая уже успела снять шубку и поправляла аккуратную прическу. Девушка ростом пошла в мать — такая же высокая и сухощавая, но добродушным лицом, пухлыми щечками, на которых горел румянец, зелеными и немного раскосыми, как у кошки глазами, немного курносым носиком и губками, которые всегда чуть улыбались, пошла в своего батюшку, который сейчас стоял перед своей женой и смотрел извиняющимся взглядом. Невысокий пухленький мужчина, на целую ладонь ниже своей жены, с остатками седых волос на голове, которые он постарался зачесать в какую-нибудь прическу и очень добрыми глазами, смотрел на женщин. Любовь и нежность светилась в его глазах, когда он смотрел на свою жену и дочь.

— Ну извини меня, Машенька. Я же не мог знать, что сломается колесо у нашей кареты.

— Матушка, не переживай, — поддержала отца девушка. — Мы же все равно доехали. И я не слишком переживаю, что не приехали рано. Я не хотела бы, чтобы все таращились на меня.

— Дашенька, что за выражения! — возмутилась матушка и покачала головой, продолжая осматривать дочь со всех сторон и поправляя какие-то складки на ее юбке. — Тебя все должны увидеть, ты же сама все знаешь. Да и переживаю я, слишком у меня тревожно на душе. И колесо сломалось не к добру. Доченька, Дашенька, прошу, держись рядом с нами, постарайся не потеряться в толпе. А если это случится, просто подойти к двери зала, здесь мы встретимся.

Девушка только кивнула головой и улыбнулась. Вечно волнующуюся за нее мать было не переубедить, легче было сделать вид, что она соглашается с ее словами.

— Ну что, готовы? — спросила Мария Васильевна Карецкая. Получив кивок от мужа и улыбку от дочери, выдохнула, быстро сделала защитный крест перед грудью. — Ну тогда пошли.

И она взяла мужа под руку. Дарья взяла отца под другую руку, и они направились в зал. Народ, что толпился в приемном холле и длинном коридоре, уже успел пройти в зал, поэтому они без помех дошли до дверей залы, из-за которой слышался гул праздника. Стоящие перед дверью слуги поклонились, открыли ее, пропуская их внутрь.

— Павел Иванович Карецкий с супругой Марией Васильевной и дочерью, — огласил их появление распорядитель бала, но его голос потонул в музыке, шарканье ног и гуле голосов множественных гостей, которым уже было все равно на вновь прибывших.

Мария Васильевна сморщила носик, явно не довольная тем, что их не заметили.

— Идем, — тихо проговорила она, поднимая выше подбородок.

Она — жена одного из самых богатых людей уездного города Энска, промышленника и миллионщика Карецкого Павла Ивановича, никогда ни перед кем не покажет своей слабости. Они сами виноваты, что опоздали к началу бала, теперь придется пробираться сквозь плотную толпу гостей.

Они двинулись к дальней от входа части зала, где находился пьедестал, на котором возвышался то ли трон, то ли шикарное кресло городского головы, и возле которого, как всегда, толпились все знатные и почетные жители города, демонстрируя свою приближенность к сильным и властным мира сего. В зале висело тяжелое удушье. Несмотря на открытые окна, которые запускали в зал холодный декабрьский воздух, множественные свечи сжигали кислород без жалости. Запах растопленного воска, пудры, духов, потных тел, ваксы для обуви, вина смешивался и прилипал к телам тяжелым покрывалом. Мария Васильевна стала усиленно махать веером, чтобы хоть чуть разогнать этот «аромат» праздника. Дарья в очередной раз отругала себя мысленно, что забыла дома свой веер, когда впопыхах собиралась на этот злополучный бал. Когда матушка, которая верила во всяческие приметы, уже сидя в карете, заметила его отсутствие, даже хотела вернуться домой, но Даша отговорила ее. Однако им все равно пришлось задержаться, так как на половине пути у кареты сломалась втулка колеса. Только каким-то чудом карета не опрокинулась на бок. Пришлось ждать, когда возница при помощи сопровождающего их слуги починят карету.

— Ой, не к добру все это, — Мария Васильевна ходила вокруг кареты, щелкая от волнения костяшками своих пальчиков. — И мы опоздаем к началу. А как же Дашенька?

— Успокойся, душечка, — Павел Иванович пытался успокоить жену, — ты же знаешь, тебе волноваться нельзя, тебе врачи запретили волноваться. И ты же знаешь, что для нас не так важен этот бал.

— Как это не важен? — Мария Васильевна вспыхнула возмущением. — Мы должны представить нашу дочь обществу. И так она пропустила целых два года! А это уже моветон, что будут говорить о ней? Что наша Дашенька стара, чтобы быть невестой?

— Матушка, успокойся, — девушка тоже пыталась успокоить женщину. — Ты же знаешь, я не спешу выходить замуж, мне это не интересно. Я хочу помогать папеньке в его делах.

— Да что ты такое говоришь! — Мария Васильевна всплеснула руками и возмутилась еще больше. — Я и так сгорала от стыда все последние два года, когда меня спрашивали, когда мы представим свою дочь обществу.

— Матушка, прошу, успокойся, — Дарья постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно и умиротворяюще. Ее матери нельзя было волноваться из-за больного сердца, поэтому они с отцом старались всячески оградить ее от любых переживаний. — В нашем городе нет того, кого бы я хотела видеть своим женихом. Ты же сама знаешь всех холостых молодых людей, никто из них не сможет помочь нам с батюшкой в ведении нашего дела. И торопиться найти кого-нибудь, лишь бы назвать женихом я не хотела бы. Я выйду замуж только за того, кто докажет, что сможет стать достойным нам, нашему делу, — она немного сбилась, покраснела, — и кого я полюблю.

— Доченька, неужели тебе никто не нравится? — спросила какая-то внезапно расстроенная Мария Васильевна.

— Нет, матушка, — она покачала головой. — Прошу, не сердись. Но я не хочу связывать свою жизнь с нелюбимым.

— Ах, Дашенька, ты вся в меня, — смахнула с ресниц слезу матушку. — Я тоже долго искала того, кто тронет мое сердце. Надо мной все шутили — «старая невеста», но я не слушала никого. И была права, — она перевела влюбленный взгляд на своего мужа и тепло улыбнулась, протянула ему руку. Мужчина тут же осторожно взял ее ладошку, обтянутую самым дорогим тончайшим изысканным кружевом перчатки, и улыбнулся, — я встретила твоего отца. И я ни минуты не пожалела, что выбрала его.