Я отступил в сторону, впуская их в прихожую.

— Разуваться не надо, — добавил я, перехватив движение одного из парней, который потянулся к шнуркам. Анна потом сойдет с ума, отмывая этот пол, но сейчас динамика важнее чистоты. — Действуем быстро и кардинально.

Я провел их по коридору прямо в гостиную. Анна все так же стояла в углу. Увидев четверых огромных, незнакомых мужиков в рабочей одежде, ввалившихся в ее чистую квартиру в грязных ботинках, она тихо ахнула и вжалась спиной в стену, словно пыталась слиться с обоями. Соня за ее спиной, казалось, даже не дышала.

Я остановился посреди гостиной, не глядя на жену, и повернулся к бригадиру.

— Значит так, ребята, — я обвел рукой комнату. — Вот этот диван. Два кресла. Полированную стенку — прям с содержимым, мне плевать на хрусталь. Телевизор, тумбу под него, журнальный стол. Ковер скатайте и тоже на выброс. На кухне — стол, стулья. В спальне детская кровать, шкаф. Вещи из него вытащите.

Бригадир присвистнул, оценивая масштабы.

— Прямо все? На помойку?

— В машину и на утилизацию, — отрезал я. — Мне нужен голый периметр. Поторопитесь, у меня график. Время пошло.

Грузчикам два раза повторять не пришлось. Двойной тариф творит чудеса. Закипела работа. Двое парней мгновенно подхватили тяжелый, воняющий старым табаком журнальный столик и поволокли его в коридор. Бригадир подошел к телевизору, ловко отсоединил провода, взвалил ящик на плечо и понес к выходу.

Раздался оглушительный треск рвущегося дерева. Оставшийся рабочий начал демонтировать полированную стенку, не церемонясь с петлями. Полки с жалобным звоном посыпались вниз, дешевый хрусталь, который Анна, вероятно, натирала до блеска часами, со звоном разбивался о паркет.

Я краем глаза наблюдал за Анной. Она стояла, боясь шевелиться. Ее глаза метались от одного грузчика к другому, а потом останавливались на мне. Она была в состоянии глубочайшего шока. Ее картина мира трещала по швам сильнее, чем ломающаяся советская мебель.

В ее понимании, этот продавленный, вонючий диван был для Максима святыней. Его лежбище. Место, откуда он вершил суд. Кресло было его троном. А теперь он своими же руками привел чужих мужиков, которые выносят все это из квартиры на помойку.

Она не могла понять, что происходит. Я видел, как в ее глазах паника смешивается с полным недоумением. Она, наверняка, думала, что мы идем ко дну. Что я лишаю их последнего — крыши над головой и имущества.

Я тактично отступил к дверному проему, скрестил руки на груди и просто наблюдал за работой. Мне было больно смотреть на их ужас, забившихся в угол, вздрагивающих от каждого грохота ломаемой мебели. Мой внутренний голос кричал: «Подойди! Скажи ей! Успокой!» Но холодный рассудок держал меня на месте стальными тисками.

«Терпи, — приказал я себе. — Рана должна очиститься, прежде чем заживет. Пусть вынесут этот гной из квартиры».

Я смотрел, как двое грузчиков с натугой поднимают вонючий диван. Как они разворачивают его, цепляя косяки, и выносят в прихожую. Вместе с этим диваном из квартиры уходила целая эпоха боли. Эпоха Максима.

Я посмотрел на опустевшую часть комнаты. На полу остались клубы серой пыли и глубокие царапины на паркете. Воздух словно стал чище. Следом достал из кармана телефон. На экране светилось уведомление от курьерской службы.

«Ваш заказ укомплектован. Ожидаемое время доставки: 45 минут».

Я заблокировал экран и перевел взгляд на Анну. Она смотрела на меня, как на незнакомца. Как на непредсказуемое стихийное бедствие.

«Ничего, Аня, — подумал я, позволяя себе едва заметную, мягкую улыбку, которую она вряд ли смогла разобрать в суете и пыли. — Подожди немного».

Работа кипела. Старый мир рушился с треском и грохотом, освобождая место для новой жизни, которая должна была вот-вот постучаться в эту дверь. И я был готов встретить ее первым.

Когда за последним грузчиком, выносившим остатки искореженной полированной стенки, захлопнулась входная дверь, в квартире повисла тишина.

В том месте, где раньше стоял массивный советский гарнитур, обои сохранили свой первоначальный, более светлый оттенок, образуя на стене нелепый прямоугольник. На обнажившемся паркете темнела грязи и глубокие царапины — шрамы от ножек продавленного дивана. Комната казалась огромной и абсолютно мертвой. Я стоял в дверном проеме, сунув руки в карманы джинсов. Оценивал обстановку и представлял, как позже сделаем здесь ремонт. Восстановим пол, поменяем обои.

В дальнем углу, между окном и стеной, все так же стояли Анна и Соня. Прошло минут пятнадцать с тех пор, как начался демонтаж, но они не сдвинулись ни на миллиметр. Анна лишь сменила позу: теперь она стояла так, чтобы полностью, всем своим хрупким телом закрывать дочь от меня. Ее руки были отведены назад, ладони судорожно сжимали ткань Сониного платьица.

В изломанной психике сейчас происходил коллапс. То, что случилось, не укладывалось ни в один из знакомых ей сценариев. Обычно Максим бушевал, бил посуду, кричал, распускал руки. Но он никогда не уничтожал свой собственный комфорт. Он любил этот диван. Лежал на нем часами, потягивая виски и глядя в телевизор. Разумеется, в те дни, когда не оставался в офисе или не развлекался с любовницей. А теперь дивана нет. Телевизора нет. Квартира пуста.

Я видел, как ее глаза метались от пустой стены к пыльному полу, а затем снова возвращались ко мне. В этих глазах читался немой, отчаянный вопрос: «Что дальше? Ты продал все за долги? Нас выгонят на улицу? Ты сейчас убьешь нас?»

Соня не издавала ни звука. Ни единого всхлипа. Девочка сжалась за ногами матери, превратившись в безмолвного призрака. Это пугало меня больше всего. Здоровый ребенок в такой ситуации плакал бы от грохота и присутствия чужих, страшных дядек. Соня же знала главное правило выживания в этом доме.

Мне хотелось сделать шаг вперед. До боли в груди хотелось подойти к Анне, взять ее за дрожащие плечи, посмотреть в перепуганные глаза и сказать: «Аня, выдыхай. Все закончилось. Этого ублюдка больше нет. Теперь все будет по-другому».

Я даже приоткрыл рот, чувствуя, как слова формируются на языке. Но тут же стиснул зубы. Нельзя. Я знаю, как работает человеческая психика в состоянии стресса. Если переговорщик, который десять минут назад держал пистолет у твоего виска, вдруг начинает улыбаться и говорить ласковые слова, ты не расслабляешься. Ты пугаешься еще сильнее. Понимаешь, что это изощренная игра психопата, прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному.

Простые слова сейчас не просто бесполезны — они токсичны. Любое мое объяснение будет воспринято как издевательство. Поэтому я молчал. Смотрел на них не агрессивно, не давяще, а спокойно, как наблюдатель. Позволяя тишине остудить их зашкаливающий адреналин.

Наконец тишину разорвал звук, от которого Анна снова вздрогнула. Дверной звонок. Резкий, требовательный, долгий.

Анна побледнела так, что ее лицо слилось по цвету со старой штукатуркой. Она приготовилась к удару. В ее голове, видимо, сложился пазл: сначала Максим вынес мебель, а теперь пришли те, кому он ее проиграл, чтобы забрать саму квартиру. Я не стал медлить. Развернулся и пошел по коридору к входной двери.

Щелкнули замки. Я распахнул створку. Лестничная клетка была забита людьми. Настоящее столпотворение. Впереди стояли двое парней в ярко-желтых куртках курьерской службы элитного супермаркета. В руках у них громоздились огромные крафтовые пакеты. За ними маячили крепкие ребята в синих фирменных комбинезонах мебельного гипермаркета, а на лестничном пролете ниже переминались с ноги на ногу еще несколько грузчиков, удерживающих невероятных размеров картонные коробки.

— Доставка! Квартира сорок два? — весело, с профессиональной бодростью отрапортовал первый курьер, сверяясь с накладной. — Заказ на имя Максима Сергеевича?

— Да, все верно. Проходите.

Я сделал шаг назад, впуская этот шумный, яркий поток в мрачную прихожую.