Я больше не Антон, разбившийся в овраге. И я абсолютно точно не Максим, оставивший после себя эти руины. Я — тот, кто пришел все исправить. Я сжал руки в кулаки. Боль от ссадин только отрезвляла.

— Твоя игра окончена, Макс, — мой новый тихий голос прозвучал в тишине кабинета на удивление твердо, без дрожи.

Воспоминания отпустили меня, оставив лишь сухие факты и жгучее чувство вины за то, чего я не совершал, но что теперь стало моей зоной ответственности.

Я отвернулся от стола и решительным шагом направился к двери кабинета. Пора было посмотреть, что еще этот ублюдок оставил мне в наследство в остальной части квартиры.

Надавив на бронзовую ручку кабинета, я попал из прокуренной комнаты в остальную часть квартиры. Переступил порог, и первое, что почувствовал — разница температур и запахов. Если в кабинете стоял тяжелый, спертый дух элитного алкоголя и мужского эгоизма, то коридор встретил меня стылым сквозняком и отчетливым, резким химическим запахом дешевого чистящего средства. Я прикрыл за собой дверь и осмотрелся, щурясь от бледного света, падавшего из окон соседних комнат.

Мой внутренний оценщик мгновенно просканировал пространство. Классическая сталинка. Монументальная постройка. Высоченные, под три с лишним метра потолки, широкие дверные проемы, толстые кирпичные стены, обеспечивающие звукоизоляцию. Площадь квартиры навскидку переваливала за сотню квадратных метров. В моей прошлой жизни, в центре Москвы, такие апартаменты, даже убитые, стоили бы целое состояние. Но то, во что этот Максим превратил роскошную жилплощадь, вызывало лишь раздражение.

Квартира умирала. Медленно, годами, без косметического ремонта и элементарного ухода. Паркет под моими ногами предательски скрипел, многие плашки рассохлись и шатались. Обои в коридоре — когда-то дорогие, с тиснением — выцвели.

Я сделал несколько шагов по длинному коридору, ведущему к кухне и комнатам. Мой взгляд, привыкший цепляться за детали, начал фиксировать странные, пугающие аномалии в интерьере. Дверь в ванную была приоткрыта. Я машинально потянулся к ручке, чтобы закрыть ее, и она просто осталась у меня в руке. Механизм был вырван. Дерево вокруг замка треснуло и расщепилось.

Я перевел взгляд на стену напротив ванной. На выцветших обоях зияла вмятина. Штукатурка под бумагой осыпалась, обнажив серый бетон. Чуть дальше, возле входа в гостиную, была еще одна. На высоте человеческого плеча.

Я медленно поднял правую руку. Инстинктивно, словно подчиняясь чужой, зловещей мышечной памяти, сжал пальцы в кулак и поднес его к ближайшей вмятине на стене. Кулак идеально вошел в углубление.

По спине пробежали мурашки. Каждая вмятина — промахнувшийся удар. Удар, который предназначался не стене. Я представил, как этот ублюдок, накачанный виски, загонял жену в угол коридора, замахивался и со всей дури бил в стену рядом с ее головой, упиваясь ее ужасом.

Меня передернуло. Я отдернул руку от стены, словно обжегшись. И тут заметил еще кое-что. При всей этой разрухе, при сломанных ручках и выбитой штукатурке, в квартире была одна парадоксальная, не укладывающаяся в голове деталь. Здесь было маниакально чисто. Ни одной пылинки на плинтусах. Никакой паутины в углах высоких потолков. Старый, рассохшийся паркет был натерт до блеска. Зеркало в прихожей сияло так, словно его только что распаковали.

Мой мозг, все еще работающий на стыке двух личностей, мгновенно подкинул ответ. И этот ответ заставил меня стиснуть зубы.

…Два часа ночи. Я возвращаюсь с корпоратива. Пьяный в хлам. Скидываю грязные ботинки. Анна выбегает из спальни в ночнушке. Она сонная, напуганная.

Я провожу пальцем по поверхности обувной тумбочки и подношу его к лицу жены. На подушечке пальца едва заметная, серая пылинка.

— Это что? — тихо, с угрозой спрашиваю я.

— Максим, я убиралась утром. Окно было открыто…

— Я спрашиваю, что это такое⁈ — мой голос срывается на крик. Я швыряю ключи ей в лицо. Металл больно бьет ее по щеке. — Я содержу тебя, чтобы ты хотя бы в доме порядок поддерживала! Вылижи здесь все! Чтобы через час все блестело, или я тебя прямо на этом ковре прибью!

Я ухожу в кабинет и падаю на кровать. А она… она берет ведро, тряпку и ползает на коленях до самого утра, стирая пальцы в кровь.

Она держала эту разрушающуюся квартиру в идеальной чистоте не из любви к уюту. Она делала это из-за парализующего, сводящего с ума страха перед любой ошибкой. Чистота была ее единственным, хрупким щитом от моей ярости.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Мне нужно было двигаться дальше. Нужно было увидеть все, чтобы понять масштаб катастрофы.

Следующая дверь по коридору. Приоткрытая на пару сантиметров створка, покрашенная когда-то белой, а теперь пожелтевшей краской. Детская.

Я толкнул дверь кончиками пальцев. Она открылась с противным, протяжным скрипом несмазанных петель. Я шагнул внутрь и замер на пороге. В моей прошлой жизни у меня не было детей. Мы с девушкой откладывали это на потом. Но я много раз видел детские комнаты у своих друзей и партнеров по бизнесу. Они всегда ассоциировались у меня с уютом и любовью: розовые или голубые обои, яркие плакаты, горы игрушек, мягкие пуфы, светящиеся гирлянды, огромные окна, пропускающие максимум солнца. Детская — это место, где зарождается личность. Место, где ребенок должен чувствовать себя в абсолютной безопасности.

Комната, в которой я стоял сейчас, убивала все человеческое. Она была самой маленькой в квартире. Окно здесь выходило во внутренний двор, поэтому даже днем здесь царил полумрак. На потолке висела единственная голая лампочка на дешевом пластиковом патроне. Обои были серыми, в тусклую, депрессивную полоску. Никаких плакатов. Никаких рисунков на стенах.

В углу стояла узкая деревянная кровать с продавленным матрасом, застеленная застиранным, выцветшим одеялом. Рядом — хлипкий письменный стол и обшарпанный стул.

Но самое страшное таилось в углу у окна. Игровая зона. Там стоял дешевый пластиковый ящик из строительного магазина. Я подошел ближе и заглянул внутрь. Сердце сжалось.

В ящике лежали игрушки. Десяток предметов. Старая, выгоревшая на солнце пластмассовая кукла без одной руки. Набор деревянных кубиков со стертыми буквами. И несколько мягких зверей.

Я протянул дрожащую руку и достал плюшевого зайца. Когда-то он был белым, но от бесчисленных стирок стал грязно-серым. У него был оторван один глаз. Вместо него чернела неровная впадина. А на животе виднелся грубый, кривой шов. Кто-то зашивал его толстыми черными нитками, судорожно, в спешке.

В голове снова возникла вспышка.

Я спотыкаюсь об этого зайца в коридоре. Соня забыла его убрать. В бешенстве хватаю игрушку, иду на кухню, беру нож для мяса и на глазах у рыдающей, бьющейся в истерике дочери вспарываю зайцу живот.

— Еще раз бросишь свое дерьмо у меня под ногами — я все твои игрушки в мусоропровод выкину! Поняла, дрянь мелкая⁈

Я отшвырнул зайца обратно в ящик, словно он был раскаленным углем. Попятился к двери, не в силах больше находиться в этом помещении. Это была не детская комната, а самый настоящий карцер. Тюрьма строгого режима для маленькой девочки, виновной лишь в том, что она родилась у монстра. Девочка жила здесь, как мышь под веником, стараясь не дышать, не шуметь, играя сломанными уродцами, потому что на новые у ее отца «не было денег».

Я выскочил в коридор, тяжело дыша. Одно дело — уволить человека. Другое дело — методично, каждый день уничтожать психику собственного ребенка.

Оставалось последнее место. Сердце любой квартиры. Место, где семья должна собираться вместе. Кухня.

Я прошел по коридору до конца и повернул направо. Кухня была просторной, но такой же запущенной. Дешевый, прожженный в нескольких местах линолеум, скрипучие шкафчики, покрытые несмываемым налетом жира и времени. В углу монотонно гудел старый холодильник.