Они обе окоченели. Промерзли, гуляя по этому чертовому холоду только ради того, чтобы не находиться в квартире, пока «хозяин» изволит отсыпаться после попойки.

Я стоял в пяти метрах от них, чувствуя, как пачки пятитысячных купюр жгут мне бедра сквозь ткань штанов. В сейфе за стеной лежали миллионы. А моя дочь носила резиновые сапоги в минус два, потому что ее отец-ублюдок копил на новые часы.

Но одежда была лишь фоном. Самым страшным была их реакция на мое появление. Мой выход из кабинета был для них внеплановым. По графику монстр должен был спать минимум до обеда.

Когда наши взгляды встретились, в коридоре развернулась настоящая, детализированная анатомия страха. Я, привыкший к тому, что люди смотрят на меня с уважением, заискиванием или деловой настороженностью, впервые в жизни увидел, как выглядит человек, ожидающий смерти.

Это не было похоже на испуг из кинофильмов, где героини кричат и театрально прижимают руки к груди. Настоящий, хронический, вбитый под корку страх выглядит иначе. Он тихий, парализующий.

Анна замерла в той самой позе, в которой ее застал скрип двери — наклонившись, чтобы расстегнуть молнию на сапоге дочери. Увидев меня, она не выпрямилась. Сработал инстинкт: стать меньше, незаметнее.

Ее плечи мгновенно взлетели вверх, спина сгорбилась. Пальцы, красные от холода, с силой впились в пластиковый пакет из дешевого супермаркета. Сквозь полупрозрачный пластик пакета я увидел сиротливую буханку серого хлеба и сетку с грязной, мелкой картошкой.

Но самое жуткое творилось с ее лицом. Глаза, огромные, неестественно расширенные, лихорадочно метнулись к моему лицу, на долю секунды встретились с моим взглядом, и тут же, словно обжегшись, уткнулись в пол. Смотреть в глаза тирану — значит бросать ему вызов. Она это усвоила. Перестала дышать. Я видел, как напряглись ее мышцы. Она ждала. Ждала криков, летящего в голову ботинка или удара наотмашь.

Соня отреагировала иначе, но от этого мне стало еще тошнее. Ребенок не заплакал. Дети, растущие в нормальных семьях, при испуге плачут, потому что знают: на плач придут взрослые и защитят. Соня знала другое: за плач в этом доме бывает плохо.

Девочка с поразительной, отработанной до автоматизма грацией маленького зверька, бесшумно скользнула за спину матери. Я увидел лишь мелькнувший розовый капюшон. Она вжалась в худые ноги Анны, превратившись в тень. Из-за края материнской куртки показались две крошечные ручки в серых варежках, которые мертвой хваткой вцепились в ткань.

Она пряталась от меня. От своего родного отца. Пряталась так, словно в коридор вышел людоед. Я стоял, пригвожденный к месту этим зрелищем. В моей голове бились сотни мыслей, планов и стратегий. Я хотел шагнуть к ним. Хотел сказать, чтобы они не боялись. Хотел снять с них эти жалкие, мокрые куртки, усадить на кухне, включить горячую воду, заварить чай. Хотел выпотрошить свои карманы прямо на этот грязный коврик, отдать им все.

Но я был Максимом. Был в его теле. На мне была его помятая черная рубаха. От меня за версту разило вчерашним перегаром. На руках краснели сбитые костяшки.

Любое мое движение в их сторону будет расценено не как помощь, а как атака. Если я сделаю шаг, Анна закроет собой ребенка и приготовится к боли. Если я протяну руку — она упадет на колени.

Это был тупик. Ловушка, из которой не было быстрого выхода. Психику, которую ломали годами, невозможно починить одной улыбкой и пачкой денег.

Тишина в коридоре становилась невыносимой. Анна начала дрожать от подступающего адреналина. Но даже так она продолжала закрывать собой дочь, готовая ко всему.

Мне нужно было разрядить обстановку. Нужно было дать им сигнал, что сейчас, в эту секунду, им ничего не угрожает. Я попытался включить свой самый мягкий, самый дипломатичный тон, которым обычно успокаивал запаниковавших акционеров. Приоткрыл рот, чтобы сказать простое, человеческое «Привет».

— При… — попытался произнести, но мое новое тело предало меня. Горло, пересушенное литрами алкоголя, выдало совершенно иной звук.

Вместо мягкого приветствия из моих уст вырвался низкий, хриплый рык. Грубый, гортанный звук, до боли похожий на то рычание, с которого Максим обычно начинал свои побои.

Эффект был катастрофическим. Анна вздрогнула, словно через нее пропустили разряд тока. Пластиковый пакет выпал из ее ослабевших пальцев. Он ударился о пол с глухим стуком, сетка порвалась, и мелкая, грязная картошка с мерзким стуком раскатилась по чистому паркету прихожей.

Этот звук падающей картошки прозвучал как выстрел. Анна тихо пискнула и инстинктивно вскинула руки, прикрывая голову, ожидая, что сейчас я брошусь на нее за испорченные продукты. Соня за ее спиной съежилась еще сильнее.

Они были сломлены. Окончательно и бесповоротно. Я замер. Мои пальцы, готовые потянуться к ним в успокаивающем жесте, медленно сжались в кулаки.

Слова сейчас абсолютно бесполезны. Любое слово, вылетевшее из этого рта, будет воспринято как угроза. Любое мое действие, даже самое невинное, будет считаться подготовкой к удару. Они не поверят мне. Не сегодня. Не завтра. Возможно, не через месяц. Я для них — бомба замедленного действия, таймер которой непредсказуем. И лучшее, что я могу сделать для них — просто исчезнуть. Дать им выдохнуть, снять эти мокрые куртки и передохнуть.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил глаза, демонстрируя отсутствие агрессии. Затем, так же плавно, развернулся на месте. Не сказал ни слова. Не посмотрел на рассыпанную картошку. Не цокнул языком. Просто взялся за ручку двери своего кабинета, шагнул обратно в прокуренный полумрак и потянул створку на себя.

Прежде чем замок защелкнулся, я сквозь сужающуюся щель успел увидеть, как напряженные плечи Анны медленно опустились. Она начала тяжело дышать. И дверь закрылась, отрезая меня от них.

Я остался один в кабинете. Прислонился спиной к гладкому дереву, закрыл глаза и медленно сполз по ней вниз, пока не оказался сидящим на корточках на паркете. Меня трясло.

Я руководил компаниями с многомиллиардными оборотами. Вытаскивал предприятия из банкротства, когда на них уже ставили крест. Просчитывал риски на годы вперед. Но сидя здесь, на полу чужого кабинета, я впервые в своей жизни — и в первой, и во второй — почувствовал себя беспомощным.

Эта женщина и этот ребенок были сломаны. И сломал их человек, чье лицо я теперь буду видеть в зеркале каждый день до конца своей жизни. Я поднял руки и посмотрел на свои ладони. Худые пальцы Максима.

— Ладно, — прошептал я в тишину комнаты. Голос все еще хрипел, но в нем уже не было растерянности. Только решимость.

Я уперся руками в колени и поднялся на ноги. Шоковая терапия отменяется. Начинается планомерная осада. Мне нужно было создать для них безопасную зону. Уничтожить следы Максима, прежде чем лезть к ним в душу.

Я подошел к столу, взял свой телефон. Экран зажегся, показывая время: одиннадцать сорок пять, суббота. Жена и дочь, скорее всего, сейчас запрутся в детской и будут сидеть там тише воды, ниже травы, ожидая моих действий. У меня было время. И был план.

Я смахнул блокировку экрана, нашел иконку банковского приложения, вспомнил пароль. На счету лежало чуть меньше миллиона. Мелочь по сравнению с сейфом, но достаточно для текущих операций. Затем открыл браузер. Мне нужны были грузчики. Служба вывоза старой мебели. Клининговая компания с гипоаллергенными средствами. Доставка фермерских продуктов и новой мебели.

Остаток дня и всю ночь я провел в кабинете, не выходя за дверь. Превратил прокуренное логово в оперативный штаб. Мой телефон, подключенный к зарядному устройству, раскалился от непрерывной работы. Я, привыкший оперировать цифрами с семью нулями на корпоративных счетах, сейчас с маниакальным упорством спускал сотни тысяч с банковской карты этого ублюдка, нажимая кнопки «Оформить заказ» и «Экспресс-доставка».

Я не спал. Мой мозг, все еще работающий на адреналине и шоке от перехода в новое тело, отказывался отключаться. Лишь пару раз я позволил себе откинуться в кожаном кресле и закрыть глаза минут на двадцать, но вместо отдыха перед внутренним взором мгновенно всплывали полные животного ужаса глаза Анны и Сони, вжимающейся в материнские ноги. Это работало лучше любого энергетика.