Всю ночь квартира за дверью кабинета была погружена в тишину. Ни звука шагов, ни скрипа половиц, ни шума спускаемой в туалете воды. Они боялись выйти, пока «хозяин» не спит. Это осознание каждый раз било меня под дых, заставляя с еще большей яростью вбивать данные карты в платежные формы.

Я заказал вывоз старой мебели. Нашел бригаду крепких парней, готовых приехать ранним утром в воскресенье и вынести из квартиры все до голого бетона за двойной тариф. Затем перешел на сайты мебельных гипермаркетов. Я не мог сделать здесь полноценный ремонт прямо сейчас — строительный шум, пыль и чужие люди в доме окончательно добили бы и без того разорванную психику Анны. Но я мог провести замену декораций.

Огромный диван с обивкой из мягкого, теплого велюра светлого оттенка. Два уютных кресла. Журнальный столик из светлого дерева. Просторная детская кровать. Огромный смарт-телевизор вместо того пузатого монстра, что стоял в гостиной. Ковры с высоким, пушистым ворсом, в которых утопает нога. Торшеры с мягким, теплым желтым светом, чтобы убить этот депрессивный полумрак.

Я закончил формировать заказы только к пяти утра. Цифры на банковском счету Максима заметно похудели, но в сейфе за картиной все еще лежали пачки наличных — мой страховой фонд.

Когда за плотными шторами кабинета начала светлеть, я встал из-за стола. Тело затекло, мышцы ныли, горло пересохло так, что каждый глоток отдавался болью.

Мне нужна была вода. Я тихо, стараясь не издать ни звука, повернул замок и приоткрыл дверь кабинета. В квартире было прохладно. Шесть утра. Я на цыпочках, ступая только на те участки паркета, которые визуально не казались скрипучими, двинулся по коридору в сторону кухни. И вдруг услышал голос. Тихий, невероятно нежный звук, который резко контрастировал с мрачной атмосферой этой квартиры. Я инстинктивно вжался в стену коридора, не доходя до кухонного проема, и замер.

— Смотри, Сонечка, самолетик летит. Открывай ротик сейчас будет посадка.

Голос Анны. Но в нем не было того надломленного, задушенного страха, который я слышал вчера в прихожей. Это был голос любящей матери. Я осторожно сдвинулся вперед, чтобы краем глаза заглянуть в дверной проем. На кухне горел тусклый свет от вытяжки. Анна сидела за обшарпанным столом, повернувшись ко мне спиной. На ней был все тот же бесформенный, застиранный халат. Напротив нее, на табуретке, подложив под попу старую диванную подушку, чтобы быть повыше, сидела Соня.

Перед девочкой стояла пластиковая тарелочка с какой-то серой, склизкой массой. Овсянка на воде. Без масла, без молока, без ягод. Самая дешевая, пустая крупа, сваренная на остатках водопроводной воды. Но то, что происходило между ними, заставило меня забыть о жажде.

Анна держала в худой, бледной руке алюминиевую ложку с кашей. Она слегка покачивала ею в воздухе, изображая самолет. На ее изможденном лице играла улыбка. Вымученная, натянутая через внутреннюю боль улыбка. Но она была светлой. Ее глаза, окруженные глубокими темными тенями от хронического недосыпа и стресса, смотрели на дочь с такой любовью, что этот взгляд, казалось, мог осветить всю эту проклятую кухню лучше любых ламп.

— Ну же, мышка, открывай ротик, а то пилот ругаться будет, топливо кончается, — шептала Анна. В ее голосе звенели игривые нотки.

Соня, моя маленькая, забитая девочка, которая вчера при виде меня превратилась в безмолвную тень, сейчас тихо, заливисто хихикнула. Этот звук ударил меня по ушам сильнее выстрела. Ребенок послушно открыл рот, принимая ложку пресной серой массы.

— М-м-м, как вкусно, правда? — ворковала Анна, аккуратно вытирая уголок рта дочери бумажной салфеткой. — Настоящая каша для принцесс. Съешь все, и вырастешь большой-пребольшой, красивой…

Анна делала невероятное. Она, живя в постоянном ужасе, каждую секунду ожидая побоев и унижений, находила в себе силы создавать для дочери крошечный, хрупкий защитный купол. Она улыбалась, пряча свою душевную агонию глубоко внутри, лишь бы девочка могла расслабиться хотя бы на то недолгое время, пока тиран спит.

В своей прошлой жизни я видел много сильных людей. Я видел бизнесменов, которые теряли миллиарды и не моргали. Видел кризис-менеджеров, которые увольняли тысячи людей. Считал их сильными. Но настоящая сила находилась сейчас здесь, на этой облезлой кухне. Она носила старый халат и кормила ребенка овсянкой с ложечки.

Анна была героиней. Она в одиночку держала оборону против того монстра, чье тело я теперь занимал, и не давала ему окончательно уничтожить психику ребенка.

Соня дожевала кашу, потянулась маленькими ручками через стол и обхватила мать за шею.

— Мамочка, я тебя люблю, — тихо, тепло прошептала девочка.

Анна закрыла глаза, зарывшись лицом в светлые волосы дочери. На секунду ее фальшивая улыбка спала, уступив место выражению такой пронзительной, отчаянной боли, что мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не выдать себя вздохом. Ее худые плечи задрожали. Она обнимала Соню так, словно цеплялась за спасательный круг в эпицентре шторма.

Я бесшумно сделал шаг назад. Отступил в спасительную тень коридора. Я не имел права нарушать этот момент. Мое появление разрушило бы этот хрупкий купол вдребезги. Улыбка Анны мгновенно сменилась бы маской ужаса, а Соня снова спряталась бы за ее ноги. Я тихо вернулся в кабинет. Закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом.

— Я вытащу вас, — прошептал я тихо, — Клянусь. Разобью эту стену, даже если обломаю об нее руки.

Следующие пару часов я провел, методично собирая вещи в кабинете. Переоделся в джинсы с футболкой, сбросил пустые бутылки в мусорный пакет, стер пепел со стола, рассортировал какие-то документы Максима.

Около десяти часов утра тишину квартиры разорвал пронзительный звук дверного звонка. В тихой квартире этот трезвон казался оглушительным.

Я мгновенно среагировал. Схватил со стола ключи, рывком распахнул дверь кабинета и выскочил в коридор. По пути к входной двери я краем глаза заметил движение в гостиной. Двери туда были открыты. Я на секунду затормозил, повернув голову. И то, что увидел, заставило меня замереть.

Анна стояла в самом углу комнаты, между громоздким креслом и окном. Она инстинктивно задвинула Соню себе за спину, закрыв ее полами своего старого домашнего кардигана. Ее лицо побелело. Глаза были широко распахнуты.

Наши взгляды встретились. Я остановился в проеме. В ее глазах я прочитал абсолютно все. Звонок в десять утра в воскресенье. Хозяин квартиры пьет элитный алкоголь. Кто может прийти к такому человеку в такое время? Правильно — его дружки.

Такие же агрессивные, пьяные, жестокие ублюдки, как и он сам. Компания, которая завалится в квартиру с грязными ботинками, потребует закуску, будет орать, бить посуду, а если жена посмеет сделать что-то не так — они с радостью помогут хозяину «проучить» ее. Для Анны этот звонок в дверь означал начало многочасового, непредсказуемого ада.

Она смотрела на меня, ожидая приказа. Ожидая, что я рявкну: «Накрывай на стол, тварь, гости пришли! И убери мелкую, чтоб не мешалась!»

Я стоял, чувствуя, как слова рвутся из груди. Хотел крикнуть ей: «Аня, не бойся! Это грузчики! Я просто хочу выбросить этот хлам!» Но промолчал. Вспомнил ее вчерашнюю реакцию на мой голос. Мой прокуренный тембр только усилит ее панику. Она не поверит ни единому слову. Если начну объяснять, она решит, что я издеваюсь над ней, играю.

Я тяжело вздохнул, отвел взгляд от ее бледного лица, чтобы не давить зрительным контактом, и быстрым, решительным шагом направился к входной двери. Лязгнули замки. Я распахнул дверь. На лестничной клетке стояли четверо крепких парней в фирменных комбинезонах. У старшего в руках был планшет.

— Доброе утро, — басом произнес бригадир, оценивающе оглядывая меня. — Вывоз мебели, заказ на имя Максима Сергеевича?

— Да, это я, — мой голос все еще звучал хрипло, но в нем уже прорезались властные, командные нотки, к которым я привык в прошлой жизни. — Проходите. Работы много.