Но то, что я увидел внутри, заставило меня замереть. Не от восхищения, а от удушливой ненависти. Сейф был забит. На средней полке аккуратными, ровными штабелями лежали пачки наличных. Банковские упаковки, стянутые бумажными лентами с печатями. Красные пятитысячные купюры. Десятки пачек. Рядом, отдельной стопкой — прессованные пачки стодолларовых банкнот, перетянутые резинками.

Я машинально пробежался взглядом по корешкам, прикидывая объем. Около трех миллионов наличными. И тысяч пятьдесят долларов.

Мой взгляд скользнул ниже. Полка была обита красным бархатом. На ней покоились три массивные шкатулки из полированного дерева. Я открыл первую. На черной шелковой подушечке, тускло поблескивая сапфировым стеклом и платиновым корпусом, лежали часы. Я знал толк в хронометрах. Вторая шкатулка скрывала драгоценное кольцо. Третья — золотой браслет в виде тяжелой якорной цепи. А в самом низу, в специальной выдвижной нише, лежали они. Две бутылки коньяка.

Я стоял перед открытым сейфом, опершись рукой о стену, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мое дыхание сбилось. Математика — упрямая, безжалостная наука. В этот самый момент, стоя в лучах тусклого света от сейфа, мой мозг проводил самую страшную аудиторскую проверку в моей жизни.

На одной чаше весов лежал этот сейф. Три миллиона наличными. Дорогущие часы. Коньяк, глоток которого стоит как месячная зарплата какого-нибудь инженера. Миллионы рублей, замороженные, превращенные в фетиш, в инструменты.

А на другой чаше весов лежал старый, гудящий холодильник, пластиковый лоток с серой, слипшейся массой дешевых макарон, пакет разбавленного водой молока. А еще — плюшевый заяц с вырванным глазом и зашитый черными нитками.

Контраст был настолько чудовищным, настолько извращенным, что мой разум отказывался его принимать. Этот ублюдок не был нищим. Он не был неудачником, который срывает злость от своей финансовой несостоятельности на семье. Нет. Это было нечто гораздо страшнее. Он морил их голодом намеренно. Он обладал ресурсами, чтобы превратить жизнь своей жены и дочери в сказку. Мог нанять лучших врачей, лучших репетиторов, сделать шикарный ремонт, одевать их в бренды, возить на море четыре раза в год. Но он выбрал финансовую удавку. Сознательно держал их в абсолютной, унизительной нищете, выдавая копейки на еду, чтобы они каждый день, каждую минуту чувствовали свою рабскую зависимость от него. Чтобы они смотрели на него снизу-вверх, как на жестокое божество, от чьего настроения зависит их выживание. Пока они давились соевыми сосисками, он надевал на руку часы, садился в кресло и пил коньяк, упиваясь своей властью.

Я ударил кулаком по стене рядом с сейфом. Ссадины на костяшках отозвались острой болью, тонкая струйка крови выступила на содранной коже, но мне было плевать. Эта боль отрезвляла. Она смывала остатки моей старой жизни.

Антон умер. Его контракты сгорели. Счет в банке заморожен. Но я жив. И у меня есть миссия. Проект, который я обязан довести до конца, даже если мне придется сдохнуть во второй раз. Я вытащу этих двоих из той выгребной ямы, в которую их загнал этот кусок дерьма. Я сломаю тот мир, который он построил, и возведу на его руинах новый. И для этого мне нужен стартовый капитал.

Я протянул руки к полке с деньгами. Движения стали четкими, автоматическими. Схватил две толстые банковские пачки пятитысячных купюр — ровно миллион. Разорвал бумажные ленты, перетянул деньги найденными тут же резинками и распихал по глубоким карманам своих штанов. Бедра мгновенно потяжелели от приятной, спасительной тяжести. Этих денег хватит на первый этап. На шоковую терапию.

Остальное я пока не трогал. Деньги в безопасности, и светить всей суммой сразу нельзя — это вызовет лишние вопросы и панику. Я захлопнул тяжелую дверцу сейфа. Механизм клацнул, намертво блокируя замки. Сдвинул абстрактную картину обратно, скрывая стальной квадрат в стене.

Я поправил рубаху, вытер вспотевшие ладони о штаны и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Так, первый шаг сделан. Ресурсы получены. Теперь нужно…

Мои мысли внезапно оборвались. Звук донесся из коридора. Резкий, отчетливый, металлический. Звук ключа, проворачивающегося в замочной скважине входной двери. Замки были старыми, и их открытие сопровождалось характерным лязгом.

Я замер, словно парализованный. Время вокруг меня мгновенно замедлилось. В тишине квартиры скрипнули дверные петли. Входная дверь открылась и тут же тихо закрылась. Послышался шорох снимаемой одежды. Тихий, прерывистый вздох. И едва уловимый, легкий топот детских ботиночек по паркету прихожей.

Они вернулись. Анна и Соня. Жена и дочь. Жертвы, которые вернулись в клетку к своему мучителю после короткой, жалкой утренней прогулки, пока он отсыпался. Пот мгновенно прошиб меня с головы до ног. Мое сердце забилось чаще.

Одно дело — испытывать гнев и строить планы возмездия, стоя в пустой комнате над кучей денег. Другое дело — посмотреть в глаза женщине, чью психику ты ломал годами.

Я опустил взгляд на свои руки. На сбитые костяшки. Для них эти руки — орудия пыток. Мое лицо, мой голос, мой запах — все это для них являлось триггером неконтролируемого ужаса.

— Тихо, Сонечка, тихонько… Папа еще спит… — донесся до меня сдавленный шепот Анны. В этом шепоте было столько обреченности, что мне захотелось выть.

Я стоял посреди кабинета и понимал, что прямо сейчас, через несколько секунд, мне придется выйти за эту дверь. Спектакль начинается. И у меня нет права на ошибку, потому что любая моя реплика может спровоцировать у них паническую атаку. Я должен убить Максима в их глазах.

Я сжал кулаки, глубоко вздохнул и направился к двери.

Моя рука, сжимающая дверную ручку, дрожала. Я, Антон Павлович, человек, который в своей прошлой жизни без сомнений увольнял советы директоров и входил в кабинеты к самым опасным и влиятельным людям страны, сейчас стоял перед дверью и не мог заставить себя нажать на ручку. Там, за этой дверью, меня ждал не бизнес-конкурент. Меня ждали две искалеченные души, для которых я был абсолютным, непререкаемым злом.

Я втянул в легкие прокуренный воздух кабинета, задержал дыхание, словно перед прыжком в ледяную прорубь, и решился. Дверь приоткрылась с тихим, предательским скрипом петель. Я шагнул через порог в коридор.

Звуки снаружи мгновенно оборвались. Секунду назад там слышалось тихое шуршание ткани, приглушенное сопение ребенка и звяканье молнии на куртке. Теперь же повисла тишина. Я медленно повернул голову налево, в сторону входной двери.

Они стояли там. Анна и Соня. Моя жена и моя дочь. На улице стояла ранняя весна. Тот самый мерзкий, обманчивый март, когда снег уже превратился в черную, токсичную жижу, а ледяной ветер, пронизывающий до костей, гуляет по дворам, забираясь под любую одежду. В такую погоду нормальные люди носят непродуваемые куртки, теплые шарфы и высокие ботинки на толстой подошве.

Мой взгляд просканировал их одежду. На Анне была тонкая, стеганая курточка из дешевого нейлона неопределенного серо-синего цвета. Ткань на локтях лоснилась от старости, а в местах швов торчали тонкие нитки вылезшего синтепона. Эта куртка годилась для прохладного летнего вечера, но никак не для мартовской слякоти. Вместо теплой шапки на голове был намотан тонкий акриловый платок, из-под которого выбивались пряди тусклых, давно не видевших хорошего шампуня русых волос. На ногах — осенние ботинки из искусственной кожи, покрытые разводами от уличных реагентов.

Соня, маленькая, худенькая девочка пяти, была одета не лучше. Ее розовая курточка была явно куплена на вырост еще пару лет назад, а теперь, наоборот, стала мала. Рукава едва доходили до запястий, обнажая тонкие, покрасневшие от холода детские ручки в дешевых, скатавшихся шерстяных варежках. На ногах ребенка были надеты обычные резиновые сапоги. Нос и щеки пылали нездоровым румянцем. Она безостановочно дрожала, переминаясь с ноги на ногу.