Я подошел к нему. Моя рука легла на пластиковую ручку. Я знал, что должен открыть его. Дернул дверцу на себя. Тусклая желтая лампочка внутри моргнула.

Внутри не было нормальной еды. Вообще. Весь холодильник был заставлен пластиковыми контейнерами. Разными: от старых коробочек из-под мороженого до дешевых, помутневших от времени лотков с отломанными защелками.

Я достал первый. Открыл крышку. Внутри лежала порция переваренных макарон самой дешевой марки. Макароны слиплись в единый, неаппетитный ком. Никакого масла. Никакого мяса.

В следующем контейнере лежала половинка заветренной белокочанной капусты. В стеклянной банке — какой-то мутный, жидкий бульон, сваренный, судя по запаху, на самых дешевых суповых костях, где мяса не было по определению.

На дверце стоял пакет молока. Я машинально взял его в руки. Он был легким. Я заглянул внутрь — молоко было наполовину разбавлено водой. Чтобы хватило на дольше.

На самой нижней полке, стыдливо задвинутая в угол, лежала упаковка бумажных, розовых сосисок. Три штуки. Самых дешевых, из сои и костной муки.

Мой мозг мгновенно провел расчеты. Я прикинул стоимость всего содержимого этого холодильника. Копейки на целую неделю. И тут же перед моими глазами всплыла другая картина. Буквально двадцать минут назад. Мой кабинет. Пустая бутылка односолодового виски на столе.

Я вспомнил Анну из своих видений. Ее впалые щеки, прозрачную кожу, мешки под глазами. Она не просто уставала. Она голодала. Она кормила Соню этими разбавленными макаронами и соевыми сосисками, а сама, вероятно, доедала остатки. Она занималась отчаянной математикой, растягивая копейки, которые Макс швырял ей как собаке, чтобы дотянуть до следующей подачки.

И при этом она должна была улыбаться своей дочери. Должна была вымывать квартиру до блеска.

— Тварь… — прошептал я. Голос сорвался. — Какая же ты тварь, Макс…

Контейнер с макаронами выпал из моих ослабевших рук. Пластик с треском ударился о линолеум, серая масса вывалилась на пол.

Я не обратил на это внимания. Контраст между элитным алкоголем в кабинете и разбавленным молоком на дверце этого старого холодильника стал последней каплей. Яд чужой жизни, чужой жестокости и чужого безумия, который я впитывал последние полчаса, достиг критической отметки.

Мой желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулся пополам. В глазах потемнело. Я бросился к кухонной раковине, с грохотом отбросив ногой табуретку. Едва успел схватиться за грязные, покрытые известковым налетом края железной мойки, как меня вывернуло.

Меня рвало желчью, кислотой и остатками вчерашнего дорогого алкоголя, который этот ублюдок заливал в свое горло, пока его ребенок ел пустую кашу.

По лицу текли слезы, смешиваясь с холодным потом. Руки тряслись так, что я едва мог удержать собственный вес. Я смотрел на сливное отверстие раковины, и в этот момент все иллюзии окончательно рассеялись. Я больше не был бизнесменом Антоном, запертым в чужом сне.

Я был здесь. Был им. И вина за каждый синяк на теле Анны, за каждую разбавленную каплю молока теперь лежала на мне. Я медленно поднялся на ноги. Включил холодную воду и долго умывал лицо, смывая с себя остатки слабости.

Когда поднял голову и посмотрел на свое бледное, искаженное отражение в мутном кухонном окне, мой взгляд изменился. Больше не было шока. Не было паники. Остался только холодный расчет.

Осмотр завершен. Масштаб катастрофы ясен. Значит, пора переходить к управлению. И для начала мне нужны были деньги. Те самые деньги, которые лежали сейфе ублюдка Максима, о чем услужливо подсказала его память.

Я вытер лицо рукавом рубахи и решительным шагом направился обратно в кабинет. Пора было начинать спасательную операцию.

Дорога от кухни до кабинета заняла у меня не больше двадцати секунд, но по ощущениям я словно прошел босиком по битому стеклу. Каждая половица в этом длинном, чистом коридоре скрипела под моими ногами, напоминая о том, на чьей территории нахожусь.

Я плотно закрыл за собой тяжелую дверь кабинета. Щелкнул замок, отсекая меня от того удушающего ужаса, которым была пропитана остальная квартира. Здесь, в этой прокуренной берлоге эгоиста, мне было проще дышать. Здесь я мог мыслить категориями своей прошлой жизни — цифрами, активами, ресурсами.

Я подошел к массивному столу, брезгливо смахнул на пол переполненную пепельницу — она с глухим стуком перевернулась, рассыпав серый пепел по паркету, — и тяжело опустился в кожаное кресло руководителя.

Кресло мягко, услужливо скрипнуло, принимая форму моего тела. Тела Максима. Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Мне нужен был код доступа.

В своей консалтинговой практике я часто сталкивался с необходимостью извлекать информацию из скрытных, враждебно настроенных людей. Я умел читать между строк, анализировать, взламывать психологические защиты. Но сейчас мне предстояло взломать не чужой компьютер, а чужой мозг. Мой собственный биологический жесткий диск, на котором были записаны пароли мерзавца.

«Чертоги разума» — так это называют в кино. На деле же это больше походило на погружение руки в ведро с грязной, ледяной водой в поисках упавшей монеты.

Я заставил себя расслабить мышцы шеи. Сосредоточился на пульсации в затылке, которая осталась после первого, неконтролируемого приступа воспоминаний. Я начал сознательно, шаг за шагом, прокручивать в голове образ Максима в этой комнате.

Я сижу в этом самом кресле. Поздняя ночь. В квартире абсолютная тишина — они боятся даже дышать. Я допиваю стакан виски. Мне нужно достать наличные. Я встаю.

Мои веки подрагивали, пока я смотрел это «кино» от первого лица. Я видел, как фантомный Максим подходит к правой стене кабинета. Я открыл глаза и посмотрел в ту же сторону.

Стена была оклеена темными, фактурными обоями. В самом центре висела большая, заключенная в черную раму репродукция какой-то абстрактной картины: хаотичные, агрессивные красно-черные мазки на сером фоне. Отражение внутреннего мира хозяина.

Я встал с кресла и подошел к картине. Провел кончиками пальцев по краю рамы. За ней не было пыли. Ее часто двигали. Взялся за нижний правый угол и потянул на себя. Рама бесшумно отошла в сторону на скрытых петлях, открывая вмонтированный в кирпичную кладку стальной сейф. Цифровая панель блеснула в полумраке кабинета. Сейф был надежным. Такой не вскроешь болгаркой за пять минут, не разбудив половину дома.

Нужен пароль. Я снова закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодной стали дверцы.

…Палец зависает над клавиатурой. Я улыбаюсь. Самодовольно, криво. В голове бьется мысль о собственном превосходстве. Я считаю себя гением. Люблю только себя.

Какие цифры наберет человек, чье эго раздуто до таких размеров? Дату рождения жены? Нет, он ее презирает. Дату рождения дочери? Порой в пьяном бреду он даже имя ее забывал.

Дата своего триумфа.

В памяти высветился документ. Приказ о назначении Максима Сергеевича на должность руководителя регионального направления. Должность, которая дала ему доступ к откатам, левым схемам и большим, грязным деньгам. Должность, которая окончательно сорвала ему крышу.

Восьмое октября. Год его рождения — девяносто восьмой.

Восемь. Один. Ноль. Девять. Восемь.

Нет, слишком сложно. Эгоисты ленивы. Они любят простые комбинации, которые тешат самолюбие. Я посмотрел на клавиатуру. Красная кнопка сброса. Поднял руку и медленно, неуверенно нажал первую цифру.

Единица. Девять. Девять. Восемь. Год его рождения. Просто, банально, нарциссично.

Короткая, зловещая пауза. А затем внутри стальной коробки что-то тихо щелкнуло. Зеленый диод над клавиатурой мигнул, подтверждая догадку.

Я потянул за металлическую ручку, и массивная дверца плавно, без единого звука, отворилась настежь. Внутри сейфа автоматически зажегся мягкий светодиодный свет. Из нутра стального ящика на меня пахнуло специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом — запахом старой типографской краски, банковской бумаги, дорогой кожи и холодной стали. В моей прошлой жизни этот запах сопровождал меня постоянно. Запах больших денег.