— Твой перстень остался там.

— Знаю.

— Ты собираешься возвращаться к арке?

— Когда пойму, кого она ждёт.

Она кивнула.

В этот момент у ворот снова послышался стук.

Все напряглись.

Но это был не чёрный сад и не Селеста.

У парадных ворот стоял старик в длинном тёмном плаще, промокший от ночного дождя, с дорожной сумкой через плечо. Томас держал фонарь высоко, освещая его лицо: худое, морщинистое, с внимательными глазами человека, который прожил жизнь среди бумаг и научился бояться не мечей, а пустых строк.

Каэль побледнел.

— Мастер Орт?

Старик поклонился.

— Лорд Ардан. Госпожа Белая Ива.

— Кто это? — спросила Эвелина.

— Старший архивариус Арданов, — ответил Каэль. — Он служил ещё при моём отце.

Архивариус поднял сумку.

— Простите за ночной визит. Днём меня бы не выпустили.

Сердце Эвелины сжалось.

— Почему вы здесь?

Старик посмотрел на дом, на Каэля, потом на неё.

— Потому что сегодня леди Селеста приказала сжечь всё, что связано с северной башней за последние семь лет.

Каэль шагнул вперёд.

— Что?

— Я успел спасти только часть.

Архивариус достал из сумки обгоревший край книги. Не целый том — несколько листов, сшитых почерневшей нитью. Половина строк исчезла в огне, края крошились, но в середине одного листа ещё можно было прочесть запись.

Эвелина взяла её осторожно.

Чернила расплылись, но не до конца.

«В ночь заключения брачного союза лорда Каэля Ардана и леди Эвелины Белой Ивы в северной башне зарегистрировано рождение девочки…»

Дальше часть строки сгорела.

Ниже сохранилось одно слово.

«Скрыть.»

Эвелина подняла глаза.

Каэль смотрел на запись так, будто земля под ним исчезла.

А наверху, в голубой комнате, Лира вдруг закричала во сне.

Лира кричала так, будто её звали из-под земли.

Эвелина сорвалась с места раньше, чем успела понять, что делает. Обгоревшая запись едва не выскользнула из пальцев, но Каэль успел подхватить лист, и это короткое движение — привычное, почти семейное, как будто они всё ещё могли действовать вместе без слов, — больно кольнуло её под рёбра.

Она не остановилась.

Лестница Белой Ивы встретила её скрипом седьмой ступени, потом быстрым топотом за спиной: Мира, Брина, Рен, несмотря на запрет, и Каэль — тяжелее, ровнее, сдержаннее остальных. Дом гудел, будто встревоженный улей. Внизу старый архивариус что-то сказал Томасу, но слова потерялись за новым криком Лиры.

— Мама! — звала девочка. — Не отдавай меня!

Эвелина распахнула дверь голубой комнаты.

Лира сидела на кровати, запутавшись в одеяле. Глаза распахнуты, лицо мокрое от слёз, но она была уже не во сне. Она смотрела на угол комнаты, где висела старая вышивка с белой ивой, и дрожала всем телом.

— Я здесь, — Эвелина опустилась перед кроватью на колени. — Лира, смотри на меня. Ты дома. Ты в Белой Иве.

Девочка вцепилась в неё так крепко, что стало больно.

— Она сказала, что я родилась не для себя.

Эвелина замерла.

На пороге остановился Каэль. Его лицо, и без того бледное после ночи у древней арки, стало почти серым. В руке он всё ещё держал обгоревшую запись.

— Кто сказал? — тихо спросила Эвелина.

Лира мотнула головой.

— Я не видела лица. Только голос. И серебро. Много серебра. Она сказала, что если меня запишут, дом расколется. Если спрячут — дом выживет.

Мира, стоявшая у двери, тихо выдохнула сквозь зубы.

— Селеста.

Каэль не возразил.

Эвелина почувствовала это молчание всем телом. Раньше он бы сказал: «Мы не знаем точно». Или: «Не обвиняй без доказательств». Теперь он стоял рядом с доказательством в руке и не прятался за осторожность.

— Лира, — сказала Эвелина мягче, хотя внутри всё сжалось от ледяной ярости. — Ты помнишь что-нибудь ещё?

Девочка кивнула и тут же зажмурилась, будто кивок сам по себе был страшным.

— Колокола. Пели колокола, как на празднике. И все говорили про свадьбу. Про вас. Про лорда Каэля. Я была маленькая, совсем… нет, я не была маленькая, я только родилась. Но я помню не глазами. Кто-то держал меня и плакал. А потом сказала женщина: «Уберите её до рассвета. Брачная клятва уже подняла Белую Иву слишком высоко».

Эвелина медленно подняла взгляд на Каэля.

Он смотрел не на неё — на Лиру.

Впервые в его лице не было ни защиты рода, ни попытки удержать себя. Только потрясение. И то страшное понимание, которое приходит, когда человек видит: беда началась не вчера, не на Совете, не в день развода, а в ту самую ночь, которую он считал началом счастья.

— В ночь нашей свадьбы, — произнесла Эвелина.

Голос у неё прозвучал ровно.

Слишком ровно.

Каэль сжал обгоревший лист.

— Я найду полную запись.

— Её пытались уничтожить.

— Значит, искали не там, где нужно.

— А где нужно?

Он наконец посмотрел на неё.

— У тех, кто получал приказы до того, как их начали записывать в книгах.

Мира подняла бровь.

— Слуги.

— Повивальные сёстры, башенные смотрители, ночная стража, распорядители северного крыла, — перечислил Каэль. — Илария тоже может что-то знать.

Имя прозвучало в комнате резко, как удар по стеклу.

Лира вздрогнула.

Эвелина заметила.

— Ты видела Иларию в своём сне?

Девочка помолчала.

— Не тогда. Но потом. В башне. Она приходила к леди Селесте. Иногда смотрела на меня так, будто я испачкала ей платье, хотя я стояла далеко.

Рен, который всё-таки протиснулся в комнату и теперь стоял за спиной Брины, зло сказал:

— Значит, она плохая.

Брина попыталась цыкнуть, но Эвелина подняла руку.

— Не всё так просто.

— А должно быть просто, — упрямо сказал Рен. — Если человек смотрит на ребёнка так, будто он грязь под ногами, значит, он плохой.

Эвелина не нашла, что ответить сразу.

Каэль нашёл.

— Иногда человек становится плохим не сразу, — сказал он. — Сначала он просто соглашается молчать рядом с теми, кто сильнее.

Рен посмотрел на него исподлобья.

— Это вы про неё или про себя?

В комнате стало тихо.

Брина ахнула:

— Рен!

— Нет, — сказал Каэль. — Он имеет право спросить.

Рен побледнел, но подбородок поднял выше.

Каэль посмотрел на мальчика без гнева.

— Про обоих.

Эвелина опустила взгляд на Лиру, чтобы никто не заметил, как сильно эти два слова задели её. Взрослый мужчина, глава старшего драконьего дома, стоял перед ребёнком с полураскрытыми крыльями и не прятался от детского обвинения. Это не отменяло прошлого. Не смывало предательства. Не возвращало доверия. Но делало настоящее сложнее.

А простоты ей сейчас хотелось почти так же сильно, как покоя.

— Лире нужно отдохнуть, — сказала она. — Всем остальным — тоже. Завтра начнём с архива Белой Ивы.

— И с завтрака, — твёрдо добавила Брина. — Тайны тайнами, а дети на одних потрясениях далеко не уедут.

— Я не ребёнок, — пробормотал Рен.

— Тогда тебе положена взрослая порция каши и взрослая работа после неё.

— Я передумал.

Лира неожиданно всхлипнула и тихо рассмеялась одновременно. Смех вышел тонкий, неуверенный, но настоящий. Эвелина прижала её крепче.

Каэль сделал шаг назад.

— Я останусь у ворот до утра.

Эвелина повернулась.

— Нет.

Он застыл.

— После того, что произошло…

— Ты не будешь караулить мой дом как виноватый призрак. Если остаёшься, остаёшься в гостевой комнате. Если уходишь, уходишь открыто.

Мира посмотрела на Эвелину с откровенным изумлением.

Каэль — с чем-то более опасным.

С надеждой.

Эвелина сразу пожалела о словах, но не забрала их обратно. Она сказала не из мягкости. Не из желания приблизить его. Просто дети смотрели. Лира слышала. Рен учился на каждом взрослом жесте. И если Каэль должен был научиться стоять рядом, а не впереди и не в тени, то начинать следовало с малого.