Эвелина задержалась у ворот.

Каэль подошёл к ней.

— Ты дала ей больше милости, чем она дала тебе.

— Нет. Я дала ей возможность заплатить не унижением, а правдой.

— Это труднее.

— Я знаю.

Он помолчал.

— Эвелина.

Она посмотрела на него.

— Если Совет признает старое право…

— Не продолжай.

— Ты должна понимать…

— Я понимаю. Если клятва равной драконицы действительна, старые дома могут попытаться поставить меня против тебя. Или над тобой. Или использовать это, чтобы вернуть меня в Арданский замок под новым красивым названием.

— Я не позволю.

Она устало улыбнулась.

— Каэль.

Он сам остановил себя.

— Мы не позволим, — исправил он.

— Лучше.

Он посмотрел на неё в темнеющем свете.

— А если право действительно твоё?

— Тогда я решу, что с ним делать.

— Да.

Одно короткое слово.

Но в нём не было страха, что она отнимет у него дом. Не было мужской обиды. Не было желания доказать, что глава всё равно он.

И это, почему-то, оказалось сильнее любых клятв.

Карета тронулась к Белой Иве.

Внутри Илария сидела напротив Эвелины, сжав руки в коленях. Каэль ехал верхом рядом, не позволяя сопровождающим отставать. Дорога была тихой. Слишком тихой для ночи перед Советом.

У поворота к старой мельнице Лира вдруг подняла голову.

Она сидела рядом с Эвелиной — Каэль настоял, чтобы девочку не оставляли одну после открытия ворот, и Эвелина, к удивлению самой себя, согласилась. Рен, конечно, тоже пытался поехать, но Брина пригрозила ему не пирогом, а «взрослым разговором о благоразумии», и он остался охранять дом с выражением мученика.

— Они идут за нами, — сказала Лира.

Каэль сразу поднял руку, останавливая отряд.

— Кто?

Девочка смотрела в окно кареты.

— Не люди.

Илария побледнела.

— Первые?

Лира покачала головой.

— Нет. Те, кого забыли после первых.

Эвелина выглянула.

Вдоль дороги, между белыми стволами дальних ив, стояли тени.

Не страшные. Не враждебные. Разные. Мужчины, женщины, дети. Некоторые с крыльями. Некоторые без. Одни с гордыми лицами, другие — с опущенными головами. У всех на груди или руках мерцали знаки, неполные, стёртые, зачёркнутые, будто когда-то их пытались удалить из самой памяти мира.

Они не приближались.

Просто смотрели на карету.

Лира тихо сказала:

— Они хотят быть названными.

Эвелина медленно сжала её руку.

— Будут.

Тени вдоль дороги склонили головы.

Илария заплакала беззвучно.

Каэль подъехал к окну кареты.

— Что там?

Эвелина посмотрела на него через темноту.

— Свидетели, которых Селеста не сможет запугать.

Он оглянулся на пустую, как ему, вероятно, казалось, дорогу. Но белая ветвь в его чёрном знаке вспыхнула, и Каэль застыл.

Может быть, он тоже увидел.

Или наконец начал слышать.

Когда они подъехали к Белой Иве, дом сиял.

Не ярко. Не празднично. Спокойно, глубоко, всеми окнами, где горел живой свет. Дети высыпали на крыльцо, несмотря на запреты. Рен стоял впереди, скрестив руки, и всем видом показывал, что совершенно не волновался. Брина вытирала глаза уголком передника и утверждала, что это дым от кухни. Мира посмотрела на Иларию, потом на Эвелину, потом сказала:

— Ну что ж. Если уж приводить домой неприятности, то хотя бы полезные.

Илария опустила голову.

— Я заслужила это.

— Конечно, заслужили, — сухо ответила Мира. — Но у нас в доме даже заслуженное не всегда выдают сразу. Иногда сначала дают ужин.

Эвелина посмотрела на Миру с благодарностью, которую та немедленно сделала вид, что не заметила.

Поздно ночью, когда Иларию разместили в западной гостевой комнате под надзором Брины, а дети наконец разошлись, Эвелина вышла в северный сад одна.

Так она думала.

Каэль нашёл её у чёрных ворот.

Щель стала шире.

Теперь в неё можно было просунуть ладонь.

— Ты не должна быть здесь одна, — сказал он.

— Я не одна.

— Я имел в виду живых.

Она повернулась к нему.

Он стоял в нескольких шагах, усталый, с тенью новой памяти в глазах. Сегодня он узнал, что дал ей клятву равной драконицы. Узнал, что мать стёрла часть его памяти. Узнал, что его обещание детям было глубже крови. И всё же не пришёл требовать сочувствия.

Просто стоял рядом.

Не впереди.

Эвелина посмотрела на ворота.

— Завтра всё изменится.

— Да.

— Если Совет признает старую клятву, они захотят решить, что я должна делать.

— Да.

— Селеста попытается представить меня угрозой.

— Да.

— И если Илария испугается…

— Я видел её лицо. Она не испугается сильнее, чем уже испугалась себя.

Эвелина взглянула на него.

— Это звучит почти мудро.

— Не привыкай. У меня сегодня редкое состояние: память вернулась, гордость ушиблена, спорить сил мало.

Она не удержалась.

Улыбнулась.

Совсем немного.

Каэль увидел.

И не стал хвататься за эту улыбку как за прощение. Только тихо выдохнул, будто ему подарили не надежду, а возможность просто пережить ещё одну минуту.

Из-за ворот донёсся шёпот.

Не её имя.

Не голос Каэля.

Множество голосов, тихих, терпеливых, уже не требующих открыть немедленно.

Эвелина коснулась створки.

— Завтра, — сказала она. — Завтра я назову вас.

Шёпот стих.

А где-то наверху, в голубой комнате, Лира во сне впервые не плакала.

Она улыбалась.

Но перед самым рассветом проснулась, села на кровати и произнесла в темноту фразу, которую потом повторила Эвелине слово в слово:

— Первые драконы идут на Совет. И они будут слушать только ту, кто не просила трона.

Утро Совета началось с того, что Белая Ива не захотела отпускать детей.

Не словами, конечно. Старый дом не говорил так, как люди, — с паузами, упрёками, привычкой спорить о пустяках. Он говорил иначе: скрипом ступени под ногой, внезапно закрывшейся ставней, шорохом ветвей у окна, теплом пола там, где кто-то стоял слишком долго и не решался сделать шаг.

Эвелина поняла это, когда попыталась выйти из голубой комнаты.

Дверь не открылась.

Она дёрнула ручку ещё раз, уже сильнее. Дверь стояла неподвижно.

За её спиной Лира сидела на кровати в простом тёмном платье, которое Брина перешила из старого наряда Эвелины. На плечи девочке набросили мягкую белую шаль, чтобы скрыть родовую метку от чужих глаз до начала слушания. Но сама Лира то и дело касалась плеча, будто метка жила под тканью, напоминая: спрятать можно свет, но не то, что он означает.

— Дом не хочет, чтобы мы ехали, — тихо сказала девочка.

Эвелина отпустила ручку.

— Дом беспокоится.

— А вы?

— Я тоже.

Лира подняла глаза.

— Но всё равно поедете.

— Да.

— Потому что бояться можно и в дороге?

Эвелина посмотрела на неё внимательнее.

За эти дни девочка изменилась. Не стала старше внешне — всё та же тонкая семилетняя Лира с большими глазами, упрямо сжатыми пальцами и привычкой сначала думать, а потом говорить. Но в её голосе появилась новая опора. Не взрослая. Нет. Эвелина не хотела бы, чтобы ребёнок слишком рано стал взрослым. Это всегда означало, что кто-то из настоящих взрослых не справился.

Просто Лира перестала занимать мало места.

— Да, — ответила Эвелина. — Бояться можно и в дороге. Главное — не позволять страху выбирать путь.

Дверь тихо щёлкнула.

Ручка поддалась.

Лира посмотрела на неё с почти виноватой улыбкой.

— Он услышал.

— Дом умеет ворчать, но в итоге поступает правильно.

— Как Мира?

— Мире не говори. Она решит, что её сравнили со стенами.

Они вышли в коридор.

Белая Ива была непривычно собрана. Обычно по утрам в доме кипела жизнь: Брина ругалась на печь, Савер что-то чинил, ронял, снова чинил, Томас хлопал дверьми, дети переговаривались, бегали, спорили, кто сегодня несёт воду и кто вчера съел последнюю лепёшку. Сегодня же все говорили тише. Даже половицы скрипели осторожнее.