А теперь оно погасло.

Селеста медленно отпустила руку Каэля.

И посмотрела на Эвелину.

В этом взгляде уже не было презрения. Только ненависть и ужас.

— Что ты сделала? — прошептала она.

Эвелина подняла с пола одну выпавшую шпильку и спокойно убрала прядь волос за ухо.

— Ничего, леди Селеста.

Она повернулась к выходу.

Никто не преградил ей путь.

Даже стражи расступились раньше, чем она подошла. Эвелина шла мимо лордов, леди, старых врагов и новых предателей, чувствуя на себе десятки взглядов. За спиной Каэль произнёс её имя, но она не остановилась.

У самых дверей она всё же обернулась.

Не к нему.

К залу.

— Запомните этот день, — сказала Эвелина. — Не как день, когда Дом Арданов избавился от бесполезной жены. А как день, когда вы впервые увидели, что бывает с родом, который отрекается от собственной правды.

И вышла.

Коридоры дворца встретили её полумраком и холодным воздухом. Дождь за окнами уже шёл стеной, размывая очертания башен. Где-то далеко продолжали звучать тревожные рога. Слуги жались к стенам, не смея заговорить. Эвелина шла прямо, не ускоряя шаг, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

Только у лестницы, где никого не было, она остановилась и коснулась пальцами голой головы.

Без венца.

Без имени Арданов.

Без мужа.

На мгновение боль всё же прорвалась. Не слезами — они не пришли. Боль поднялась к горлу сухим, тяжёлым комом. Эвелина закрыла глаза и позволила себе один вдох. Один-единственный. Для женщины, которая любила. Для жены, которую предали. Для той части себя, которая сегодня осталась лежать в круге клятв рядом с золотым венцом.

Потом она открыла глаза.

Внизу, у выхода, её ждала старая Мира — бывшая управительница Дома Белой Ивы, единственная, кто пришёл с Эвелиной во дворец и не испугался остаться рядом. Невысокая, сухая, в тёмном плаще, с лицом человека, который видел достаточно чужой подлости, чтобы не удивляться новой.

— Госпожа, — тихо сказала Мира.

Эвелина спустилась к ней.

— Карета готова?

— Та, на которой вы приехали, принадлежит Арданам.

— Значит, не она.

В уголках губ Миры мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— У боковых ворот стоит старая дорожная. Без гербов. Я подумала, что сегодня она может понадобиться.

Эвелина впервые за весь день чуть улыбнулась.

— Ты всегда думаешь раньше, чем остальные признают беду.

— Это не беда, госпожа. Это переезд.

Эти слова оказались неожиданно точными.

Не изгнание.

Переезд.

Эвелина кивнула, но прежде чем сделать шаг к выходу, сверху донёсся быстрый топот. Маленький, неровный, испуганный. Она обернулась.

По лестнице бежала девочка лет семи — тонкая, бледная, с тёмными волосами, слишком большими глазами и серым ученическим плащом, который явно был ей велик. Лира. Одна из воспитанниц северной башни. Та самая девочка, которую при дворе почти не замечали, потому что у неё не было ни признанного имени, ни семьи, готовой поставить за неё печать.

Эвелина видела её несколько раз у окон башни драконят. Девочка всегда смотрела вниз так, будто ждала, что кто-то однажды поднимет голову и заметит её.

Сегодня заметила.

— Лира? — Эвелина шагнула к ней. — Что случилось?

Девочка добежала до середины лестницы и вдруг остановилась, вцепившись в перила. На её лице был такой страх, что у Эвелины сжалось сердце.

— Там темно, — прошептала Лира. — В башне стало темно. Они кричат. А меня… меня велели убрать, потому что я не настоящая.

Мира резко выпрямилась.

— Кто велел?

Лира посмотрела через плечо, будто боялась погони.

— Леди Селеста сказала, что лишние дети должны исчезнуть из глаз Совета.

Эвелина почувствовала, как внутри поднимается уже не боль.

Гнев.

Тихий. Холодный. Опасный.

Она поднялась на несколько ступеней и протянула девочке руку.

— Иди ко мне.

Лира замотала головой.

— Я не могу. Я без рода. Меня нельзя брать.

— Кто сказал?

— Все.

— Все ошибаются чаще, чем думают.

Девочка всхлипнула, но с места не двинулась.

— А если меня вернут?

Эвелина поднялась ещё на ступень.

— Не вернут.

— Вы не сможете запретить. Вы больше не леди Ардан.

Эвелина посмотрела на неё и вдруг поняла: вот он, настоящий конец прежней жизни. Не в зале Совета, не у венца, не в словах Каэля. А здесь, на лестнице, где испуганный ребёнок спрашивает, имеет ли женщина без титула право защитить того, кто никому не нужен.

Она сняла с плеч плащ и набросила его на Лиру.

— Я больше не леди Ардан, — сказала Эвелина. — Поэтому мне больше не нужно спрашивать их разрешения.

Девочка смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Вы возьмёте меня?

— Да.

— Куда?

Эвелина повернулась к окну.

За дождём, за башнями, за железными воротами столицы была старая дорога к Белой Иве. К дому, где давно не горели все окна. К саду, который зарос после смерти бабушки. К стенам, которые, возможно, треснули от времени и одиночества. К имени, которое Селеста считала слабым.

Но дом, даже разрушенный, оставался домом, если в него возвращались не с пустыми руками, а с теми, кого нужно защитить.

— Туда, где тебя не назовут лишней, — ответила Эвелина.

Мира уже открывала боковую дверь. В коридор ворвался дождливый ветер. Где-то в глубине дворца снова ударили тревожные рога, и на миг Эвелине почудилось, что в этом звуке слышится не только страх Арданов, но и зов чего-то древнего, проснувшегося от разорванной клятвы.

Лира осторожно вложила маленькую ладонь в её руку.

Пальцы у девочки были ледяными.

Эвелина сжала их крепче.

— Пойдём, — сказала она. — У нас с тобой сегодня началась новая жизнь.

Они вышли под дождь через боковые ворота, без почестей, без гербов, без стражи.

А высоко над дворцом, в башне драконят, где впервые за сто лет погасло крылатое пламя, по тёмному стеклу медленно прошла трещина в форме белой ветви.

Дождь шёл всю дорогу.

Он стучал по крыше старой дорожной кареты, стекал мутными ручьями по окнам, гасил фонари у обочин и превращал столичную мостовую в чёрное зеркало, в котором дрожали огни дворца. Эвелина сидела напротив Лиры и не смотрела назад, хотя знала: если сейчас приподнять занавеску, за серой стеной дождя ещё можно разглядеть башни Арданов.

Там осталось слишком много.

Золотой венец на мраморе. Имя, которое она носила три года. Мужчина, которому она однажды верила больше, чем себе. Зал Совета, где её должны были сломать, но вместо этого сами услышали треск в собственных стенах.

Лира сидела, вжавшись в угол, обеими руками сжимая край плаща Эвелины. Плащ был ей велик, почти закрывал колени и свисал до пола, но девочка не отпускала ткань, будто боялась: стоит разжать пальцы — и её снова отнимут, вернут в тёмную башню, поставят перед Селестой, заставят молчать.

Эвелина видела этот страх. Узнавала его.

Только взрослые прятали страх лучше детей. Называли его выдержкой, воспитанием, долгом, осторожностью. Надевали поверх него красивые платья, родовые перстни и спокойные лица. А дети просто прижимались к углу кареты и старались дышать как можно тише, чтобы их не заметили.

— Лира, — мягко сказала Эвелина.

Девочка вздрогнула.

— Я… я не испачкаю плащ, госпожа.

— Я не о плаще.

— Я сижу тихо.

— Я вижу.

— И места много не займу.

Эвелина почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. Вот этому их учили в великих домах. Не летать. Не смеяться. Не спрашивать, почему одним детям дают гербы и наставников, а других держат у дальних окон, где даже солнечный свет появляется только после полудня.

Их учили занимать мало места.

— В моём доме, — сказала Эвелина, — никто не будет заслуживать право сидеть рядом.

Лира недоверчиво посмотрела на неё.