— Даже если я без рода?

— Особенно если ты без рода.

— Но леди Селеста говорила…

— Леди Селеста много говорила. И далеко не всё из этого было правдой.

Мира, сидевшая рядом с дверцей, хмыкнула. Она молча держала на коленях маленький дорожный саквояж — всё, что успела забрать из комнат Эвелины. Несколько писем бабушки, старый ключ от Белой Ивы, книга домашних расходов, серебряная расчёска без герба Арданов и тёплая шаль. Три года брака уместились в чужом доме, а настоящая жизнь — в одном потёртом саквояже.

— Простите, госпожа, — тихо спросила Лира, — а там… куда мы едем… там страшно?

Эвелина посмотрела в окно.

За городскими воротами дорога становилась темнее. Столичные фонари остались позади. Впереди тянулись поля, мокрые изгороди, редкие постоялые дворы и лес, за которым начинались земли Белой Ивы. Земли её бабушки. Земли, которые Селеста всегда называла «уютным забвением».

Когда Эвелина впервые приехала к Арданам, леди Селеста спросила:

«И что, дитя, вы привезли в наш дом? Полузабытое имя, старую усадьбу и силу, которую никто не умеет правильно назвать?»

Тогда Эвелина промолчала.

Теперь она бы ответила иначе.

— Там старый дом, — сказала она Лире. — Большой сад. Южная галерея, где весной пахнет мокрой корой. Библиотека с окном на пруд. Печь на кухне, которая упрямится, если её торопить. И лестница, которая скрипит на седьмой ступени.

Лира слушала так внимательно, будто Эвелина перечисляла сокровища.

— А башня там есть?

— Есть. Но маленькая. И в ней никто не запирает детей.

Девочка опустила взгляд.

— Я не была заперта.

Эвелина не стала спорить сразу.

Снаружи ветер ударил в бок кареты, колёса подпрыгнули на размытой дороге. Лира испуганно ухватилась за сиденье. Эвелина протянула руку, но остановилась на полпути, не желая пугать её резким движением.

— Как называлось место, где ты жила? — спросила она.

— Северная башня.

— Ты могла выходить, когда хотела?

Лира молчала.

— К тебе могли приходить друзья?

Девочка покачала головой.

— Твоё имя было записано в родовой книге?

— Мне говорили, что это не нужно.

— Тебя звали к общему столу?

Лира снова покачала головой, уже медленнее.

Эвелина осторожно положила ладонь рядом с её рукой, не касаясь.

— Иногда клетка не выглядит клеткой, Лира. Иногда в ней чистые окна, тёплое одеяло и люди, которые говорят, что так лучше для всех. Но если ребёнок боится выйти за дверь без разрешения, значит, дверь всё равно была заперта.

Лира долго смотрела на её руку.

Потом едва заметно придвинула свои пальцы ближе.

Не взяла.

Но уже не спрятала.

— А вы боитесь? — спросила она вдруг.

Мира резко подняла глаза, будто хотела остановить девочку, но Эвелина едва заметно качнула головой.

— Да, — ответила она честно.

Лира удивилась.

— Но вы же не плакали.

— Люди боятся не только со слезами.

— А чего вы боитесь?

Эвелина могла бы сказать: бедности. Гнева Арданов. Силы Селесты. Того, что Совет объявит её похитительницей. Того, что Каэль придёт за Лирой не как муж, а как глава рода, которому закон позволит больше, чем совесть.

Но самым страшным было другое.

Она боялась, что где-то глубоко внутри всё ещё ждёт его шага.

Глупо. Больно. Недостойно. Но правда. Каэль произнёс развод перед всем Советом. Позволил матери обвинять её. Привёл Иларию, или позволил ей стоять рядом, что было почти одним и тем же. И всё же какая-то часть Эвелины помнила не главу Арданов в чёрном камзоле, а мужчину под белыми ветвями сада.

Того, кто обещал быть рядом.

Того, кого сегодня не оказалось.

— Я боюсь, — сказала она наконец, — что завтра будет труднее, чем сегодня. Но это не значит, что завтра не надо встретить.

Лира кивнула так серьёзно, будто запоминала важное правило.

Мира отвернулась к окну, но Эвелина успела заметить, как дрогнуло её строгое лицо.

До Белой Ивы они добрались перед рассветом.

Дождь к тому времени ослаб, но небо оставалось низким, тяжёлым, почти оловянным. Дорога поднялась на холм, карета миновала две каменные колонны без ворот и въехала на длинную аллею. По обеим сторонам росли старые ивы — не плакучие, как в столичных садах, а высокие, с белёсой корой и тонкими серебристыми листьями. В темноте они казались призраками, склонившимися над путниками.

Лира прижалась носом к стеклу.

— Они светятся?

— Немного, — ответила Эвелина. — У Белой Ивы всегда была своя память.

— Деревья помнят?

— Лучше людей.

Карета остановилась перед домом.

Эвелина вышла первой.

Сапоги сразу утонули в мокрой гравийной дорожке. Холодный воздух пах сырой травой, старой древесиной и прудом. Дом Белой Ивы стоял перед ней огромный, потемневший от времени, с закрытыми ставнями и трещиной над левым крылом фасада. На крыше не хватало нескольких черепиц. Каменные ступени заросли мхом. Фонари у входа давно погасли, и только над дверью тускло мерцал старый знак — белая ветвь в круге.

Когда-то Эвелина бегала по этим ступеням босиком. Бабушка ругалась, что юная леди не должна носиться как дворовый мальчишка, а потом сама приносила ей тёплые полотенца. Здесь её учили слушать не громкие клятвы, а то, что остаётся после них. Здесь ей впервые сказали: род — это не только кровь. Род — это те, кого ты не бросила, когда стало опасно.

Эвелина стояла перед домом и вдруг поняла: он не выглядел заброшенным.

Он выглядел ожидающим.

Будто всё это время не разрушался, а терпел.

— Красивый, — шёпотом сказала Лира.

Мира фыркнула.

— Красивый? Тут половину крыши перекрывать надо, трубы чистить, окна менять, кухню проверять, кладовые пересчитывать, постельное бельё проветривать, печи разбирать, конюшню приводить в порядок…

— Мира, — тихо сказала Эвелина.

— Что?

— Ты улыбаешься.

Управительница немедленно сделала суровое лицо.

— От сырости лицо сводит.

Лира осторожно спустилась из кареты, всё ещё укутанная в плащ Эвелины. Она посмотрела на дом, потом на аллею, потом снова на дом.

— А кто здесь живёт?

— Пока мы, — ответила Эвелина.

— Только?

— Нет, — раздался голос со стороны крыльца. — Не только.

Из тени выступил высокий худой мужчина с фонарём в руке. За ним показалась круглолицая женщина в шерстяной накидке и широкоплечий юноша, который держал под мышкой охапку сухих поленьев так бережно, будто нёс не дрова, а младенца.

Мира поджала губы.

— Томас. Брина. Савер.

Мужчина с фонарём поклонился Эвелине так низко, как кланялись не бывшей жене дракона, а хозяйке, которую ждали.

— Госпожа.

Брина вытерла руки о передник и тоже склонила голову.

Савер замялся, едва не выронил поленья, покраснел и поклонился дважды — сначала Эвелине, потом почему-то Лире.

Эвелина смотрела на них, не сразу находя голос.

— Вы должны были остаться в столице. В Арданском доме вам платили бы до конца сезона.

— Платили бы, — согласился Томас. — Только смотрели бы как на сор у порога.

— А здесь? — спросила Эвелина.

Брина улыбнулась.

— А здесь сор мы сами выметем.

Савер наконец справился с поленьями и сказал с неожиданной решимостью:

— Я печи растопил. Не все. Большая в гостиной дымит, но я с ней договорюсь.

— Печь не человек, Савер, — заметила Мира.

— Тем лучше. С людьми сложнее.

Лира неожиданно тихо хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью, словно смех тоже мог быть запрещён.

Эвелина услышала этот маленький звук и вдруг почувствовала, как усталость навалилась на плечи всей тяжестью пережитой ночи. Не слабость — просто тело наконец поверило, что можно не стоять в круге клятв, не отбиваться от Совета, не держать лицо перед Селестой.

Можно войти в дом.

— Тогда начнём, — сказала она.

Дверь Белой Ивы открылась тяжело, с протяжным стоном старых петель. Изнутри пахнуло прохладой, пылью и высохшими травами сада, занесёнными сквозняками через щели. В холле было темно. Мира подняла фонарь, и свет выхватил из мрака широкую лестницу, потемневшие портреты, закрытое белым полотном зеркало и длинный стол у стены, на котором лежала ваза с давно осыпавшимися сухими стеблями.