Отдельные куски начали складываться в узор, но середина ещё оставалась тёмной.

— Возвращайтесь, — сказала она стражу. — И передайте Каэлю: если он позволит замуровать то, что открылось после разрыва клятвы, он снова выберет удобную тишину вместо правды.

— А если он спросит, откуда вы знаете?

Эвелина посмотрела на дом за своей спиной.

На детей у кустов. На Миру у крыльца. На белые ивы, шелестевшие без ветра.

— Скажите, Белая Ива помнит то, что Арданы пытались забыть.

Страж поклонился и уехал.

После его отъезда день уже не вернулся к обычным делам. Все будто продолжали чинить, мыть, носить, переставлять, но в доме появилось новое напряжение. Дети говорили тише. Мира чаще смотрела на северный сад. Эвелина несколько раз ловила себя на том, что прислушивается к дороге.

Не к шагам Каэля.

К событиям, которые он мог привести за собой.

Вечером она всё же пошла к чёрным воротам.

Одна.

Вернее, попыталась одна.

На полпути у пруда из-за старой беседки вышла Лира.

— Я не спала случайно, — сразу сказала девочка.

Эвелина подняла бровь.

— В плаще и сапогах?

Лира посмотрела на свои сапоги, потом на плащ.

— Очень случайно.

— Возвращайся в дом.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но неожиданно твёрдо.

Эвелина могла приказать. Могла взять за руку и отвести. Но вспомнила башню, вспомнила клетки с чистыми окнами и разрешения, которыми взрослые прикрывали страх.

— Почему ты хочешь идти?

Лира подошла ближе.

— Потому что я уже видела эти ворота во сне.

Северный сад начинался за прудом. Там деревья росли гуще, и даже белая кора ив казалась серой. Кованые ворота стояли между двумя каменными столбами. На них не было замка. Только переплетение чёрного металла в виде закрытых крыльев.

Эвелина остановилась в нескольких шагах.

Лира взяла её за руку сама.

Ворота молчали.

Но тишина вокруг них была такой плотной, что обычные звуки сада казались далёкими. Не слышно было ни лягушек у пруда, ни ночных птиц, ни скрипа ветвей. Даже дыхание Лиры рядом стало почти неслышным.

— Бабушка запрещала мне сюда ходить, — сказала Эвелина.

— Почему?

— Говорила, что за этими воротами сад, который ещё не решил, кого помнит.

Лира сжала её пальцы.

— А если он помнит меня?

Эвелина посмотрела на девочку.

— Почему ты так думаешь?

Лира не ответила.

Вместо этого она вдруг подняла свободную руку и указала на металл.

На чёрной поверхности ворот медленно проявлялась тонкая белая линия. Сначала одна. Потом вторая. Потом ещё. Они складывались в рисунок ветви — такой же, как трещина на стекле башни драконят.

Эвелина шагнула назад, увлекая Лиру за собой.

— В дом.

— Но…

— Сейчас.

В этот раз девочка не спорила.

Они вернулись быстро, почти бегом. В холле Мира ждала их с фонарём и таким лицом, будто знала всё заранее и была недовольна только тем, что её не позвали.

— Не открыли? — спросила она.

— Нет.

— Слава дому.

— Ты знала о воротах?

— Я знала, что леди Аделина велела держать детей подальше от северного сада. А ещё знала, что если старая хозяйка чего-то боялась, умный человек не проверяет это ночью.

Эвелина сняла плащ с Лиры.

— Завтра мы спустимся в архив.

— Завтра, — согласилась Мира. — При свете дня, с нормальными свечами и без детей.

Лира хотела возразить, но зевнула так широко, что Брина, появившаяся на пороге кухни, тут же увела её наверх.

Дом постепенно затих.

Эвелина обошла комнаты, как делала бабушка: проверила окна, посмотрела, спят ли дети, остановилась у камина в малой гостиной, где Рен устроился прямо на ковре, хотя ему выделили кровать. Его слабые крылья во сне чуть светились. Близнецы спали, держась за руки. Маленький мальчик из конюшни свернулся под одеялом и улыбался чему-то во сне.

Лира лежала в голубой комнате.

Эвелина вошла тихо, собираясь только поправить одеяло, но остановилась у двери.

Девочка спала беспокойно. Волосы рассыпались по подушке, пальцы сжимали край простыни. На стуле рядом стояла та самая фарфоровая чашка с белыми ветвями. В лунном свете узор на ней казался живым.

— Нет, — прошептала Лира во сне.

Эвелина подошла ближе.

— Лира?

Девочка не проснулась. Но её лицо изменилось. Черты стали строже, старше, словно сквозь детский сон на мир смотрел кто-то другой. Воздух в комнате похолодел. На стекле окна проступил бледный рисунок крыльев.

Лира открыла глаза.

Они светились не детским страхом, а древней, глубокой печалью.

— Мама, — сказала она голосом, который не мог принадлежать семилетнему ребёнку. — Они придут за тобой.

Эвелина застыла.

Сердце ударило один раз. Тяжело. Гулко.

— Кто? — прошептала она.

Лира медленно повернула голову к окну.

За стеклом, в далёкой темноте северного сада, белая ветвь на чёрных воротах сияла всё ярче.

— Не открывай чёрные ворота, — произнесла девочка чужим голосом. — Даже если он будет стучать твоим именем.

Утро началось не с солнца, а с тревожного стука в ставни.

Эвелина проснулась сразу.

Не открывая глаз, она несколько мгновений лежала неподвижно и слушала дом. После ночных слов Лиры тишина стала другой. Раньше Белая Ива скрипела, вздыхала, шепталась старым деревом, словно привыкала к вернувшейся хозяйке и новым детским голосам. Теперь в каждом звуке чудилось предупреждение.

Где-то внизу Брина сердито переставляла посуду. Савер во дворе спорил с воротом колодца, который скрипел так протяжно, будто отвечал ему не хуже человека. В малой гостиной кто-то из детей тихо смеялся, а потом сразу шикнул на остальных. Мира шла по коридору своим обычным шагом: неторопливым, сухим, но таким уверенным, что по нему можно было сверять утро.

Значит, дом жив.

Эвелина открыла глаза.

Комната бабушки была залита бледным светом. На письменном столе лежало письмо леди Аделины, рядом — старый ключ от нижнего архива. Эвелина оставила его на виду намеренно, чтобы утром не убедить себя, будто ночной разговор, чёрные ворота и чужой голос Лиры были только следствием усталости.

Нет.

Белая ветвь на воротах действительно светилась.

Лира действительно сказала: «Мама».

И предупредила, что кто-то придёт.

Эвелина села на кровати и провела ладонью по лицу. За последние дни она спала так мало, что тело уже перестало просить отдыха и перешло в состояние упрямого существования. Сначала Совет. Потом дорога под дождём. Потом Дом Белой Ивы, дети, стук в двери, письмо бабушки, чёрные ворота, весть о нижней лестнице в башне драконят. И теперь — это чувство, будто где-то совсем рядом кто-то собирает нити её судьбы в узел.

Стук повторился.

Не в ставни.

В дверь.

— Госпожа? — позвала Мира.

Эвелина поднялась.

— Входи.

Мира вошла без поклона и без лишнего выражения на лице, что сразу означало беду. В руках у неё была не книга расходов, не связка ключей и не свеча для архива, а сложенный лист плотной бумаги с золотой каймой.

Эвелина посмотрела на лист.

Потом на Миру.

— Нет.

— Вы ещё не знаете, что там.

— Если у бумаги золотая кайма и такой вид, будто она сама собой гордится, значит, там ничего хорошего.

Мира протянула лист.

— Посыльный у ворот. Не вчерашний мальчик. Старший распорядитель из Арданского дома. С ним двое стражей.

Эвелина взяла бумагу, но не раскрыла.

— Каэль?

— Не видела.

— Селеста?

— Её здесь нет, иначе ворота сами бы закрылись от отвращения.

Несмотря на тяжесть утра, Эвелина едва заметно улыбнулась.

— Мира.

— Что? Старые ворота тоже имеют вкус.

Эвелина сломала печать.

Знак Арданов — дракон с пламенем в когтях — раскололся под её пальцами на две неровные половины. Мелочь, но ей стало легче.