— Но если Совет придёт сюда силой, дай мне знать.

— Зачем?

— Чтобы я встал у ворот с этой стороны.

Эвелина молчала.

Слова были правильные.

Слишком правильные.

А доверие — слишком сломанное, чтобы подняться от одной фразы.

— Посмотрим, — сказала она.

Каэль кивнул, будто и это было больше, чем он заслуживал.

Он уже собирался отойти, когда Лира вдруг вышла из-за спины Миры. Эвелина заметила её слишком поздно. Девочка подошла к воротам, остановилась рядом и посмотрела на Каэля снизу вверх.

Каэль замер.

Эвелина вдруг поняла: они почти не разговаривали раньше. В Арданском доме Лира была частью той тишины, которую взрослые предпочитали не замечать. Каэль мог видеть её в коридорах, у окон, в северной башне. Мог спрашивать у распорядителей, кто эта девочка. Мог не спрашивать.

Судя по его лицу, именно это сейчас и ударило по нему.

— Лира, — сказал он тихо.

Девочка сжала пальцы на краю своего рукава.

— В башне правда открылась лестница?

— Да.

— Не спускайтесь туда один.

Каэль наклонился к ней чуть ближе.

— Почему?

Лира посмотрела не на него, а куда-то сквозь него.

— Там помнят ваш голос. Но ждут не вас.

Эвелина похолодела.

— Лира?

Девочка моргнула и снова стала обычной: испуганной, худенькой, слишком серьёзной.

— Я… я не знаю, почему сказала.

Каэль долго смотрел на неё.

Потом медленно опустился на одно колено перед воротами.

Распорядитель за его спиной побледнел так, будто глава Арданов только что поджёг собственный герб. Стражи застыли. Мира прищурилась, явно решая, не поздновато ли драконы учатся сгибать колени.

Каэль склонил голову перед девочкой.

— Прости, — сказал он.

Лира отступила на полшага и вцепилась в руку Эвелины.

— За что?

Каэль поднял глаза.

— За то, что я видел тебя и не спросил, почему ты всегда одна.

Лира смотрела на него так, будто не знала, что делать с этим признанием.

Эвелина тоже не знала.

Её сердце сжалось болезненно и злым образом нежно. Она не хотела этого. Не хотела видеть, как Каэль становится тем человеком, которого она когда-то ждала. Не хотела, чтобы в нём просыпалась совесть именно теперь, когда ей пришлось вырывать себя из его жизни с корнями.

Лира спряталась за Эвелину, но перед этим всё же прошептала:

— Я подумаю.

Каэль едва заметно улыбнулся.

Не радостно. Скорее с горечью.

— Это честно.

Он поднялся.

На этот раз, прежде чем уйти, он поклонился Эвелине.

Не как бывшей жене.

Не как леди Ардан.

И даже не как хозяйке Белой Ивы, хотя формально именно так следовало бы.

Он поклонился ниже.

Так, как глава одного Дома кланяется главе другого перед началом переговоров.

Эвелина поняла это сразу.

Мира тоже. По её лицу прошла тень удовлетворения.

— Госпожа Белая Ива, — произнёс Каэль.

Эвелина не сразу ответила.

В груди было тесно от слишком многих чувств: боли, злости, недоверия, странной печали и той опасной мягкости, которую она не собиралась выпускать наружу.

— Лорд Ардан.

Он задержал взгляд на ней ещё на мгновение, потом надел перчатку, повернулся и пошёл к коню.

Ворота между ними так и остались закрыты.

И это было правильно.

Когда отряд Арданов скрылся за поворотом аллеи, дети заговорили все разом.

— Он правда поклонился?

— А Рену сказал, что крылья сильные!

— А почему рука чёрная?

— А он теперь хороший?

— А если Совет придёт?

— А можно мне тоже крылья показать?

Брина всплеснула руками.

— Всем молчать и завтракать! У кого вопросы о лордах, тот сначала чистит картошку.

— А если вопрос важный? — спросил Савер.

— Тогда две картошки.

Мира подошла к Эвелине, пока двор постепенно возвращался к шумной жизни.

— Вы понимаете, что теперь будет?

— Нет.

— Вот и я нет. Это больше всего раздражает.

Эвелина смотрела на пустую аллею.

— Он изменился.

— Немного.

— Этого мало.

— Конечно.

— Я не должна забывать, что он сделал.

— Не должны.

— И всё же…

Мира вздохнула.

— Госпожа, сердце не книга расходов. Там нельзя просто вычеркнуть строку и поставить новую сумму.

Эвелина печально улыбнулась.

— А жаль.

— Было бы удобнее, но скучнее.

Они вернулись в дом, но ощущение чужого взгляда осталось.

Эвелина почувствовала его не сразу. Сначала занялась Реном: Брина ворчала над разорванным жилетом, Савер предлагал вставить в спину две застёжки, близнецы спорили о серебряных нитях, Лира сидела рядом с чашкой в руках и слишком внимательно молчала. Потом Томас сообщил, что на дороге у старой мельницы видел следы ещё одной кареты. Не Арданской — слишком лёгкой. С гербом, прикрытым дорожной тканью.

Эвелина вышла на крыльцо.

Аллея была пуста.

Но одна из белых ив у внешнего поворота всё ещё шевелила ветвями, будто только что проводила кого-то взглядом.

— Томас, — сказала она тихо, — проверьте боковую тропу к старой беседке. Только без детей.

Он кивнул и ушёл.

Через несколько минут вернулся с куском серебристой ленты.

Эвелина узнала такую ткань сразу.

Платье Иларии в Совете было именно этого оттенка.

Мира взяла ленту двумя пальцами.

— Значит, новая будущая хозяйка Арданов любит прогулки у чужих ворот.

Эвелина посмотрела на дорогу.

— Она слышала разговор.

— Весь?

— Достаточно.

Над садом пролетела тень.

Лира вскрикнула первой.

Чёрный ворон опустился на верхушку ворот, сложил крылья и повернул голову к дому. Птица была слишком крупной для обычной. Перья отливали синим металлом, глаза казались тёмными бусинами без света. К лапе была привязана узкая полоска белого пергамента, запечатанная воском.

Не золотым гербом Каэля.

Серебряной печатью Селесты.

Ворон каркнул.

И на чёрных воротах в северном саду, невидимых отсюда, но ощутимых всем домом, что-то глухо ответило из глубины.

Чёрный ворон не улетел.

Он сидел на верхушке ворот так неподвижно, будто был вырезан из ночи заранее и только теперь поставлен на своё место. Перья его не шевелились под ветром, когти крепко держались за мокрое дерево, а тёмные глаза смотрели не на Эвелину, не на детей и даже не на дом.

Он смотрел сквозь Белую Иву.

Туда, где за старым прудом, в северном саду, молчали чёрные ворота.

После глухого ответа из глубины дом замер. Даже Брина, которая в любой непонятной ситуации начинала сердито греметь посудой, стояла на крыльце с полотенцем в руках и не двигалась. Савер держал молоток так, словно забыл, зачем его поднял. Рен, ещё бледный после того, как его крылья впервые расправились без стыда, спрятал их под новый разрезанный жилет и смотрел на ворона с той злостью, которая у детей часто заменяет страх.

Лира прижалась к Эвелине.

Не полностью. Не как раньше, когда цеплялась за плащ и боялась занимать место. Теперь она просто стояла рядом и держалась за складку её платья двумя пальцами — будто не просила защиты, а проверяла, здесь ли ещё та женщина, которая однажды сказала: «Не вернут».

Эвелина накрыла её маленькую ладонь своей.

— Томас, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от птицы. — Стрелы у нас есть?

— Есть, госпожа.

— Не стрелять.

Томас, уже сделавший полшага к дому, остановился.

— Я только хотел…

— Я знаю. Но если это послание Селесты, оно должно быть принято при свидетелях.

Мира подошла ближе и смерила ворона таким взглядом, от которого обычная птица немедленно пожалела бы о выборе двора.

— При свидетелях — это разумно. А вот руками трогать я бы не советовала.

— Не трогайте его, — вдруг сказала Лира.

Все посмотрели на девочку.

Она сама испугалась своего голоса, но не отступила.