— Почему? — спросила Эвелина.

Лира сглотнула.

— Он не птица.

Ворон каркнул.

На этот раз звук вышел не из горла — или Эвелине так показалось. Он прошёл по воротам, по влажной земле, по белым стволам ив и отозвался где-то в доме, словно в пустой комнате упал тяжёлый сундук. Близнецы у крыльца схватились за руки. Маленький мальчик из конюшни спрятался за Брину. Рен шагнул вперёд, будто собирался заслонить собой Лиру, хотя сам дрожал.

Эвелина подняла руку.

— Все в дом.

— Госпожа… — начал Томас.

— Все дети в дом. Сейчас.

На этот раз никто не спорил. Брина быстро собрала младших, Савер помог Рену, близнецы послушно побежали по ступеням. Лира не двинулась.

— Лира, — мягко сказала Эвелина.

— Я должна видеть.

— Нет.

— Он пришёл из-за меня.

Эти слова были произнесены так тихо, что их услышали только Эвелина и Мира. Но ворона будто ударили невидимой нитью: он резко повернул голову, и полоска пергамента у его лапы качнулась.

Эвелина присела перед девочкой, закрыв её собой от птицы.

— Послушай меня. То, что кто-то пришёл из-за тебя, не значит, что ты должна идти к нему навстречу.

— Но если я уйду, он постучит в чёрные ворота.

— Пусть стучит. Мы не открываем двери каждому, кто умеет шуметь.

Лира смотрела на неё огромными глазами.

— А если он будет звать вашим именем?

В груди у Эвелины похолодело.

Ночные слова девочки вернулись сразу, отчётливо, без милосердной расплывчатости сна: «Не открывай чёрные ворота. Даже если он будет стучать твоим именем».

Мира резко повернула голову к северному саду.

— В дом, маленькая, — сказала она уже без обычной сухости. — Хозяйка сказала.

Лира замерла ещё на мгновение, потом кивнула и побежала к крыльцу. У двери она обернулась, и Эвелина успела заметить на её лице не детский испуг, а тяжёлую, странную вину — будто девочка просила прощения за то, чего сама не понимала.

Когда дверь закрылась, двор стал слишком пустым.

Остались Эвелина, Мира, Томас и чёрный ворон.

— Теперь? — спросил Томас.

— Теперь снимем письмо.

— Чем?

Мира уже сняла с пояса длинный железный крюк для ставен.

— Вот этим. Если птица решит спорить, спорить будет с железом, а не с пальцами.

Эвелина не улыбнулась.

Она подошла к воротам на три шага. Ворон не шелохнулся. Влажный воздух вокруг него был холоднее, чем должен быть в летний день после дождя. На пергаменте виднелась серебряная печать Селесты — лунная ветвь, заключённая в драконий овал. Не личный знак Каэля. Не открытая печать Дома Арданов. Материнская печать старшей леди, которую использовали для внутренних приказов и тех писем, где власть предпочитала не называться властью вслух.

Мира осторожно поддела полоску пергамента крюком.

Ворон не сопротивлялся.

Но когда печать сорвалась с его лапы, он вдруг распахнул крылья. Во дворе сразу потемнело, хотя небо оставалось светлым. Эвелина услышала, как Томас втянул воздух. Птица поднялась над воротами, сделала один круг над домом, потом второй — ниже, почти задевая крылом ветви ив.

И исчезла.

Не улетела за аллею. Не скрылась в облаках.

Просто растворилась в воздухе, оставив после себя несколько чёрных перьев, которые не упали на землю, а истлели ещё в полёте, превращаясь в серую пыль.

— Великолепно, — сказала Мира сухо. — Теперь у нас ещё и пернатые неприятности.

Эвелина взяла письмо.

Пергамент был ледяным. Печать уже треснула, но не рассыпалась. Серебро воска казалось живым, переливалось тонкими прожилками, и от них у Эвелины неприятно заныло запястье. Она развернула полоску.

Там было всего три строки.

'Верните девочку.

Ребёнок без имени не может находиться под защитой дома, не признанного Советом.

До полуночи.'

Подпись отсутствовала.

Она и не требовалась.

Мира прочла через её плечо и тихо выдохнула:

— Вот теперь Селеста сделала ошибку.

— Только теперь? — спросил Томас мрачно.

— Нет. Но теперь такую, которую можно показать всем.

Эвелина сложила письмо.

— Никому из детей ни слова.

— Рен всё равно узнает, — заметила Мира. — У этого мальчишки уши как у совы и гордость как у трёх молодых драконов.

— Тогда пусть узнает не от страха. А от нас.

Она повернулась к дому.

В окне голубой комнаты мелькнуло бледное лицо Лиры.

И исчезло.

Эвелина замерла.

— Мира.

— Я видела.

Они вошли в дом быстро, но без бега, чтобы не испугать детей раньше времени. В холле было шумно: Брина пыталась рассадить всех по кухне, близнецы задавали вопросы, Савер убеждал Рена, что крылья не мешают чистить картошку, а тот возмущался, что его крылья вообще не имеют отношения к картошке.

Лиры внизу не было.

— Где она? — спросила Эвелина.

Брина обернулась.

— В голубой комнате. Я сама видела, как она поднялась.

Эвелина уже шла к лестнице.

Рен насторожился.

— Что случилось?

— Ничего, что требует твоего участия.

— Это значит, случилось.

— Рен.

Он нахмурился, но замолчал. И всё же Эвелина кожей чувствовала: стоит ей отвернуться, мальчик найдёт способ пойти следом.

Голубая комната была пуста.

Окно закрыто. Чашка с белыми ветвями стояла на стуле у кровати. Одеяло аккуратно сложено, будто Лира пыталась оставить после себя порядок и не причинить неудобств даже исчезновением.

На подушке лежала деревянная фигурка дракона с отколотым крылом.

Эвелина взяла её в руки.

— Нет, — сказала она очень тихо.

Мира вошла следом и остановилась на пороге.

— Окно не открывали.

— Значит, она вышла дверью.

— Я стояла у лестницы.

— Не этой дверью.

Слова сами пришли на язык. Эвелина посмотрела на стену за кроватью. Там висела старая вышивка: белая ива над чёрным ручьём. Она помнила её с детства. Бабушка говорила, что это не украшение, а память. Тогда Эвелина думала, что взрослые любят называть памятью всё старое, пыльное и неудобное.

Теперь вышивка едва заметно шевелилась, хотя в комнате не было ветра.

Эвелина подошла ближе и коснулась ткани.

Белая ветвь на вышивке вспыхнула.

За стеной щёлкнул скрытый замок.

Мира выругалась глазами, потому что вслух при хозяйке и пропавшем ребёнке было нельзя.

— Потайной ход, — сказала она.

— Ты знала?

— Если бы знала, давно заложила бы шкафом.

Часть стены отступила внутрь. За ней открылась узкая лестница вниз — не каменная, как в подвалах Арданов, а деревянная, светлая, будто сделанная из корней. В темноте под ступенями мерцали бледные линии.

Эвелина сжала фигурку дракона.

— Лира!

Ответа не было.

Только где-то далеко, слишком далеко для стен обычного дома, шепнули листья.

Мира схватила фонарь.

— Я иду с вами.

— Нет. Ты остаёшься с детьми.

— Госпожа…

— Если Селеста прислала письмо до полуночи, значит, она ждёт движения снаружи. Но Лира исчезла изнутри. Мне нужно понять, куда ведёт ход, а детям нужен взрослый, которому они верят.

— Они верят вам.

— Поэтому я верну её.

Мира задержала взгляд на её лице, потом кивнула.

— Тогда не геройствуйте.

— Я постараюсь.

— Плохой ответ.

— Лучшего нет.

Эвелина взяла фонарь и шагнула на первую ступень.

Лестница не скрипнула. Наоборот, дерево под её ногой будто стало твёрже, принимая вес. Стена за спиной не закрылась, и от этого стало немного легче: дом не запирал её, а только показывал дорогу. Она спускалась медленно, держа одну руку на шершавой стене. Под пальцами прощупывались тонкие неровности — не резьба, не письмена, скорее жилки дерева, сложенные в узор.

Через несколько десятков ступеней воздух изменился.

Он пахнул мокрым камнем, старой землёй и дождём, хотя под домом не должно было быть дождя. Где-то впереди гремело — не гром, скорее отзвук далёкой бури. Эвелина остановилась и прислушалась.