Внизу, в холле, уже стояли те, кто должен был ехать в столицу.

Мира — в строгом тёмном платье, с ключами на поясе и выражением женщины, которая не доверяет ни Совету, ни погоде, ни мужчинам с жезлами. Брина — с корзиной еды, хотя до столицы было не так далеко.

— Там могут забыть, что дети едят, когда взрослые спорят о законах, — объяснила она, заметив взгляд Эвелины. — А я забывать не собираюсь.

Томас проверял застёжки на дорожных плащах близнецов. Савер держал под мышкой свёрнутый знак Белой Ивы, который сам вырезал вчера ночью из тонкой доски, и выглядел так торжественно, будто нес родовой штандарт древней армии.

Рен стоял у двери.

Новый жилет с разрезами для крыльев сидел на нём немного неровно, зато с гордостью. Серебристые крылья были сложены, но не спрятаны. Мать Рена поправляла ему воротник, а он терпел с выражением человека, который ради большого дела вынужден переносить малые унижения.

— Не хмурься, — сказала она. — Ты похож на старого лорда.

— Может, я должен быть серьёзным.

— Серьёзные люди тоже умеют дышать.

— Я дышу.

— Как человек, который собирается укусить Совет.

Рен задумался.

— А это запрещено?

— Рен, — сказала Эвелина.

Он сразу выпрямился.

— Я понял. Только говорить.

— И не раньше, чем тебя попросят.

— А если они скажут глупость?

Мира не удержалась:

— Тогда у тебя будет прекрасная возможность впервые в жизни промолчать героически.

Рен вздохнул так тяжело, будто от него потребовали невозможного.

У камина стояла Илария.

В Белой Иве она выглядела не на месте. Не потому, что дом её отвергал, — нет, стены не темнели, ветви у окон не царапали стекло, двери перед ней не закрывались. Но она сама словно не понимала, как стоять там, где от неё никто не требовал быть ни невестой, ни соперницей, ни ширмой. Простое серое платье делало её моложе, уязвимее. Светлые волосы были убраны без украшений. Лицо оставалось бледным, но взгляд уже не бегал.

Она подняла глаза на Эвелину.

— Я готова.

— Никто не будет заставлять вас говорить больше, чем вы можете выдержать, — сказала Эвелина.

Илария усмехнулась.

— Если я выдержала годы чужой лжи, несколько минут правды уже не должны меня убить.

Мира прищурилась.

— Удивительно. Почти достойная фраза.

Илария опустила голову.

— Благодарю… кажется.

— Не привыкайте.

Дверь открылась, и в холл вошёл Каэль.

Он приехал ещё затемно, но долго оставался во дворе с мастером Ортом и лордом Эдваром, проверяя книги, свитки, заверенные копии записей и свидетельства младших ветвей. Теперь на нём был чёрный камзол Арданов без золотой парадной вышивки. Только знак старшей ветви на груди — дракон с пламенем в когтях. Но поверх него, у самого сердца, была закреплена маленькая белая ветвь.

Эвелина заметила её сразу.

Слишком простая. Из дерева. Не драгоценность, не родовая печать, не украшение, которым можно было похвастаться перед Советом.

Скорее напоминание.

— Это Савер сделал, — сказал Каэль, перехватив её взгляд.

Савер гордо кашлянул.

— Немного криво, но от души.

— Криво — это тоже стиль, — добавила Брина.

Каэль посмотрел на Эвелину.

— Я могу снять, если ты сочтёшь это…

— Оставь.

Одно слово.

Но оно снова оказалось труднее, чем должно было быть.

Каэль не улыбнулся. Только кивнул, принимая и разрешение, и границу внутри него.

Лира подошла к нему сама.

— Вы сегодня вспомнили ещё что-нибудь?

Каэль опустился перед ней на одно колено. В холле сразу стало тише. Все уже видели это вчера, но всё равно не привыкли: глава Арданов, дракон старшей ветви, мужчина, от одного приказа которого раньше менялись судьбы слуг и младших линий, склонялся перед девочкой без записанного рода так естественно, будто только теперь занял правильное положение.

— Отрывки, — ответил он. — Не всё. Клятва возвращается кусками.

— Это больно?

— Да.

Лира нахмурилась.

— И всё равно надо?

— Да.

— Потому что если не помнить, можно снова ошибиться?

Каэль помолчал.

— Потому что если не помнить, кто-то другой будет выбирать, что я должен считать правдой.

Лира кивнула.

— Тогда хорошо.

Рен пробормотал:

— Странное у вас «хорошо».

— У нас в доме теперь все «хорошо» трудные, — сказала Мира. — Привыкайте.

Эвелина накинула плащ.

Дом снова шевельнулся. Не останавливая. Прощаясь.

У дверей она задержалась и оглянулась.

Белая Ива была уже не полуразрушенной усадьбой, куда она приехала под дождём с одним саквояжем, старой управительницей и девочкой, которая боялась испачкать чужой плащ. В окнах горел свет. На лестнице лежали детские шарфы. В холле пахло свежим хлебом, воском, деревом и жизнью. На стене рядом с портретом бабушки Савер вчера прибил новый знак — белую ветвь в круге, неровную, но упрямую.

Дом, куда принимали отвергнутых.

Дом, который сегодня шёл на Совет вместе с ней.

— Я вернусь, — сказала Эвелина тихо.

И дверь открылась сама.

Столица встретила их не дождём, а молчанием.

Это было хуже.

Дорога к дворцу Совета обычно шумела с утра: торговцы, всадники, кареты домов, слуги с корзинами, ученики писцов, посыльные. Сегодня улицы у площади были почти пусты. Окна закрыты. У ворот дворца стояли стражи Совета, а по обеим сторонам лестницы — представители младших ветвей, которым не хватило места в зале или права войти внутрь без разрешения старших.

Когда кареты Белой Ивы остановились, по площади прошёл шёпот.

Не враждебный.

Жадный.

Все хотели увидеть женщину, которую вчера предлагали признать опасной. Детей, из-за которых раскололись роды. Бывшую невесту Арданов, приехавшую не рядом с Селестой, а вместе с Эвелиной. И Каэля, который должен был сегодня или вернуть власть над собственным домом, или потерять остатки прежнего мира.

Эвелина вышла первой.

Она не надела драгоценностей.

Платье было тёмно-зелёным, как на балу, но сегодня Брина добавила к рукавам тонкую белую вышивку. Ветви поднимались от запястий к локтям, почти незаметные при обычном свете. На груди — знак Белой Ивы, вырезанный из дерева. Такой же, как у Каэля, только больше. Не богаче. Просто её.

Лира вышла следом.

Рен — рядом.

Близнецы держались за руки. Маленький Тарен шёл между Брины и своей матерью, сияя так слабо, что казался утренней звездой под плащом. Мира несла связку ключей и документы. Мастер Орт — книги. Илария шла чуть позади Эвелины, но не пряталась.

Каэль подошёл к Эвелине у подножия лестницы.

— Готова?

Она посмотрела на высокие двери Совета.

Те самые.

За ними когда-то лежал её венец. За ними Каэль произнёс развод. За ними Селеста сказала, что Эвелина бесполезна для драконьей крови. За ними зал впервые услышал, как гаснет крылатое пламя.

Теперь она возвращалась не просить.

— Нет, — ответила она.

Каэль повернул голову.

Эвелина спокойно добавила:

— Но я войду.

Он кивнул.

— Рядом?

Она посмотрела на него.

— Рядом.

Двери открылись.

Зал Совета был полон.

Не так, как в день развода. Тогда люди собрались посмотреть на красивое унижение и назвать его законом. Сегодня воздух был тяжелее. Здесь пахло тревогой, бессонной ночью, запечатанными свитками и чужими страхами, которые слишком долго называли порядком.

На возвышении сидели старшие советники. В центре — лорд Марвен Торн, более мрачный, чем обычно. Справа от него лорд Варрис Хольт. Слева — леди Офелия Марн, представительница одного из старых домов, которая редко говорила, но, как утверждала Мира, «молчала так дорого, что её слушали даже без слов».

У подножия Совета стояла Селеста.

Сегодня она была в белом.

Не в серебре, не в холодном камне, не в дорожном плаще. В белом платье с высокой горловиной и тонкой вышивкой драконьих крыльев. Скорбный цвет. Цвет невинности. Цвет женщины, которая заранее решила стать жертвой в глазах зала.