Эвелина написала первой:

«Лира находится под защитой Дома Белой Ивы как ребёнок, которому предоставлены кров, имя в доме и право быть услышанной.»

Каэль написал ниже:

«Дом Арданов не применит силу к ребёнку и не признает за другими такого права до полного раскрытия обстоятельств её происхождения.»

Он остановился, потом добавил ещё одну строку:

«Воля ребёнка будет заслушана перед любым решением Совета.»

Мира прочла и тихо сказала:

— Вот теперь у старых лордов случится несварение гордости.

Брина укоризненно посмотрела на неё из-за детей.

— От волнения, — исправилась Мира. — Исключительно от волнения.

Каэль поставил свою печать рядом с ветвью Белой Ивы.

Два знака на одном листе.

Дракон и ива.

Не союз. Ещё нет. Даже не доверие.

Но свидетельство.

Когда часы в холле начали бить полночь, у ворот раздался стук.

Не в парадные.

Не в садовые.

В чёрные ворота на севере.

Каждый удар проходил по дому снизу вверх. Дети проснулись окончательно. Лира вздрогнула, но не вскрикнула. Эвелина положила руку ей на плечо, и девочка прижалась к ней боком.

— Не открывать, — прошептала она.

— Не откроем, — сказала Эвелина.

Но стук повторился.

И на этот раз из глубины сада прозвучал голос.

— Эвелина.

Каэль резко поднял голову.

Голос был его.

Точно его.

До последней хриплой ноты, до той низкой интонации, которой он когда-то произносил её имя под белыми ветвями сада.

Лира зажмурилась.

— Не открывай, — прошептала она. — Я говорила.

Эвелина почувствовала, как внутри всё оборвалось, а потом стало ледяным и ясным.

Каэль стоял рядом. Настоящий. Бледный. С потрясением на лице.

А за чёрными воротами снова постучали.

И голос Каэля позвал её второй раз.

— Эвелина, открой.

Она взяла подписанный лист, подошла к окну и посмотрела в сторону северного сада, хотя оттуда ничего не было видно, кроме тьмы и качающихся ветвей.

— Нет, — сказала она.

Стук оборвался.

Зато у парадных ворот раздался другой звук — колёса, копыта, голоса стражей.

Томас вбежал в гостиную.

— Госпожа. У ворот леди Селеста. С людьми Совета.

Каэль сжал челюсть.

— Я выйду.

— Нет, — сказала Эвелина.

Он повернулся.

— Эвелина…

— Ты выйдешь рядом. Не впереди меня.

Его взгляд изменился.

Он понял.

И отошёл на полшага, освобождая ей дорогу.

Парадные ворота открывать не стали. Эвелина вышла на крыльцо в сопровождении Миры, Томаса и Каэля. Позади, в дверях, стояли Брина с детьми. Лира была среди них, укутанная в одеяло, но с поднятым подбородком. Рен встал рядом с ней, раскрыв крылья ровно настолько, чтобы их было видно.

За воротами действительно стояла Селеста.

В дорожном плаще цвета холодного серебра, с высокой причёской, которую не нарушил даже ночной ветер. Рядом с ней — двое представителей Совета и четыре стража без гербов. Иларии не было, но Эвелина не сомневалась: её шёпот уже сделал своё дело.

Селеста посмотрела сначала на Каэля.

Потом на Эвелину.

— Ты заставила моего сына забыть долг.

Эвелина спустилась на одну ступень.

— Ваш сын впервые за долгое время начал его вспоминать.

Селеста побледнела от ярости, но голос сохранила ровный.

— Передай девочку.

— Нет.

— Она может принадлежать крови Арданов.

— Дети не принадлежат крови.

— Не играй в высокие слова. Ты не понимаешь, какие силы тронула.

— Зато вы понимаете. Поэтому так торопитесь забрать её до рассвета.

Один из советников шагнул вперёд.

— Госпожа Белая Ива, Совет получил обращение леди Селесты. Ребёнок без установленного рода не может содержаться в доме, не имеющем признанного статуса убежища.

Эвелина достала лист.

— Тогда примите встречное обращение.

Селеста прищурилась.

— Что это?

— Заявление Дома Белой Ивы и главы Дома Арданов. Лира остаётся здесь до полного выяснения обстоятельств. Силой её не заберут. Её воля будет заслушана.

Советник взял лист, прочёл и застыл.

Потом посмотрел на Каэля.

— Лорд Ардан, вы подтверждаете?

Каэль стоял рядом с Эвелиной. Не впереди. Не за её спиной.

Рядом.

— Подтверждаю.

Селеста медленно повернулась к сыну.

— Ты не смеешь.

— Смею.

— Я дала тебе дом, имя и власть.

— Нет, мать. Дом мне дали те, чьи имена вы вычеркнули. Имя — те, кого вы заставили молчать. Власть — Совет. А совесть, как выяснилось, выдать мне забыли.

Мира за спиной Эвелины едва слышно вдохнула.

Селеста не дрогнула, но глаза её стали ледяными.

— Ты пожалеешь.

— Возможно.

— Оба пожалеете.

Эвелина подняла подбородок.

— Угрозы при свидетелях — плохая привычка для женщины, которая так любит закон.

Советники переглянулись.

Селеста шагнула ближе к воротам. Металл между ней и двором зазвенел, хотя она его не коснулась.

— Девочка, — позвала она.

Лира вздрогнула.

Эвелина не обернулась, но почувствовала, как дети в дверях сплотились вокруг неё.

— Лира, подойди, — приказала Селеста.

— Нет, — сказал Рен.

Селеста даже не посмотрела на него.

— Я говорю не с тобой.

— А она не с вами.

На миг даже Каэль удивлённо повернул голову.

Рен побледнел, но не отступил. Его крылья дрожали, однако оставались раскрытыми.

Эвелина почувствовала гордость такую резкую, что почти заболело сердце.

Лира вышла вперёд сама.

Не к воротам. Только на порог.

— Я не пойду, — сказала она.

Селеста смотрела на неё долго.

Слишком долго.

И в этом взгляде Эвелина наконец увидела не просто желание вернуть контроль. Там был страх. Узнавание. Почти ненавистное.

— Ты не знаешь, кто ты, — произнесла Селеста.

Лира сжала край одеяла.

— Пока нет.

— Без рода ты ничто.

Эвелина шагнула вперёд, но Лира ответила раньше.

— В Белой Иве я Лира.

Тишина после этих слов была полной.

Селеста перевела взгляд на Эвелину.

— Ты пожалеешь, что научила её говорить.

Эвелина улыбнулась.

— Нет. Я пожалею только о том, что не сделала этого раньше.

Советники, видимо, поняли, что силой забрать ребёнка при подписанном заявлении Каэля и при стольких свидетелях невозможно без открытого нарушения порядка. Один из них сложил лист и поклонился.

— Вопрос будет вынесен на дополнительное слушание.

— Разумеется, — сказала Селеста.

Но уходя, она посмотрела не на Эвелину.

На Каэля.

И этот взгляд обещал не разговор матери с сыном, а войну.

Кареты развернулись почти без шума. Стражи ушли первыми, советники следом. Селеста села последней, не сказав больше ни слова.

Когда ворота снова закрылись, Эвелина поняла, что руки у неё дрожат.

Не от страха.

От того, сколько сил ушло на то, чтобы не дать себе дрогнуть раньше времени.

Каэль заметил.

— Эвелина…

Она опустила руки.

— Не надо.

— Я хотел сказать, что ты была права.

— Ты уже говорил.

— Сегодня снова.

Она посмотрела на него.

В темноте его лицо казалось почти незнакомым. Или наоборот — слишком знакомым, только без той маски, за которой он прятался три года. Каэль стоял рядом, усталый, с почерневшим знаком, без родового перстня, после открытого вызова матери.

И всё равно между ними оставалась пропасть.

— Это не исправляет прошлого, — сказала Эвелина.

— Я знаю.

— И не возвращает доверия.

— Знаю.

— Тогда зачем ты продолжаешь говорить правильные вещи?

Он посмотрел на дом, где в дверях всё ещё стояли дети.

— Потому что раньше я слишком часто говорил удобные.

Ответ оказался таким простым, что Эвелина не нашла, чем его разбить.

Позднее, когда детей уложили, Лира всё-таки позволила Брине увести себя в голубую комнату. Рен настоял, что будет спать на ковре у её двери, и после пятиминутного спора Брина принесла ему одеяло с таким видом, будто это было её решение. Мира проверила все окна. Томас остался у ворот. Каэль собирался уехать, но Эвелина остановила его у крыльца.