— И будет трясти, — сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. — Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. — Тёмные её глаза поднялись к Луку. — Просто выходишь с этим вместе. Трясёт — и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого — те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя — мы только это всю жизнь и делаем.

Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, — не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.

Сэт смотрел на них — на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, — и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан — те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.

Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.

Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, — но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало. Рядом стояли пятеро — он не видел лиц, только чувствовал каждого, как чувствуют пальцы своей руки: вот этот — быстрый, как ветер, этот — тяжёлый, как гора, этот — холодный и ясный, как чистая мысль учёного, этот — тихоня, что держит остальных, и он сам, пятый, в середине, тот, кто идёт туда, где больнее всего. Его команда. Сверху, откуда-то с неба, спокойный нечеловеческий голос говорил, что правила не повторятся вновь, что нет у них шансов на выигрыш, — и Сэт во сне знал, что это правда, и принимал страшное, окончательное решение: не сдаться, нет, и не победить, победить было нельзя, — а передать. Передать всё, что понял слишком поздно, дальше, через годы, тому, кто придёт после него. Сложить себя в письмо длиной в двести лет и отправить в темноту, не зная, дойдёт ли оно.

Сэт проснулся в холодном поту, в темноте F7, и долго лежал, не понимая, кто он — приютыш Миккон, которому снится чужое, или тот, чьё письмо длиной в двести лет наконец дошло.

Впервые ему пришло в голову, тихо и страшно, что турнир, к которому он готовится, и бой с Джеймсом, которого он ждёт, — может быть, вовсе не тот бой, к которому его на самом деле готовят. Что есть другой, далёкий, масштаб которого невозможно охватить, о котором он пока не знает, — и что вся его жизнь, и Дом, и огонь, и эта книга, и даже, может быть, Лисса, — лишь подготовка к тому бою.

Он отогнал эту мысль — но она не ушла, как не уходило теперь ничего: легла рядом с чужими воспоминаниями, под управляемый огонь, и осталась ждать, и ждать ей, Сэт чувствовал, оставалось всё меньше.

'Кровь не выбирают.

Но всё, ради чего стоит жить, выбирают вопреки крови'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Клан Наоке приехал в Академию за три дня до того, как Лисса успела сказать Сэту, что у них больше нет даже недели.

Сэт узнал об этом не от неё — от Академии, которая шепталась о редком госте так же жадно, как когда-то шепталась о подвале и об огне. По переходам пронеслось: прибыла делегация старой крови, из тех долинных Наоке, что веками не выезжают из родового замка; прибыла не на турнир, турнир им до лампочки, — прибыла за наследницей. И Сэт, услышав это в столовой, сидя над остывшей миской, понял по холодку вдоль хребта, что неделя, отпущенная им Лиссой, кончилась, не начавшись.

Делегацию было видно издалека, и видно было, что это не просто гости. Долинные Наоке держались иначе, чем клановые Академии, — те хоть и кичились кровью, а всё же росли под общим куполом, тёрлись о чужих, обтёсывались. Эти приехали из мира, где Наоке были всем: где замок в долине, и своя школа, и свои законы, и наследницу с трёх лет ведут по расчерченной судьбе, не спрашивая. От них веяло древностью и холодом, и даже спесивые клановые Академии при них притихли и подобрались, как подбираются младшие ветви при старших. Академия смотрела на гостей с тем же жадным, опасливым любопытством, с каким смотрела теперь на Сэта. Только перед Наоке коридоры расступались молча — как перед тем, что стояло здесь задолго до тебя; а перед Сэтом замолкали и оборачивались вслед, как оборачиваются на то, чему ещё не нашли места. Древность и новизна — Академии одинаково неуютно и с той, и с другой, и черту между этими двумя страхами предстояло делить на арене.

Он нашёл её сам — впервые сам, нарушив всякую осторожность, потому что осторожность потеряла смысл: их тайна, видно, давно перестала быть тайной. Лисса стояла у окна верхней галереи, той самой, с которой Джеймс когда-то смотрел на их рассветы, и смотрела вниз, на оловянную Эвалу, и по прямой, слишком прямой её спине Сэт понял всё прежде, чем подошёл.

— Они здесь, — сказал он.

— Они здесь. — Она не обернулась. — Наставник Дзёген. И Хидэо. — Имена она произнесла ровно, без выражения, как произносят то, что причиняет боль. — Дзёген меня растил. С трёх лет. Он не злой, Миккон, в том и беда — был бы злой, было бы проще ненавидеть. Он любит меня, как любят родовое сокровище: бережно, гордо и совершенно не спрашивая, чего хочет само сокровище. А Хидэо… — она усмехнулась, и усмешка вышла больной, — Хидэо мой жених. Из старшей ветви. Хороший. Скучный. Приехал представиться невесте перед сезоном, как велит обычай. Он, бедняга, и не знает ещё, что невеста по утрам дерётся с приютышем у воды и что весь его чинный приезд — на самом деле облава.

— Кто донёс? — спросил Сэт.

— Не знаю. — Лисса наконец повернулась, и лицо у неё было бледное, собранное, но в глазах стоял тот живой страх, что она прятала ото всех, кроме него. — Дзёген не сказал. Сказал только, что до клана дошло: наследница «компрометирует кровь связью с бесклановым низшего Пути». Дошло подробно — про воду, про часы, про то, что мы одни. Кто-то следил долго и доложил аккуратно. — Она помолчала. — Это не Джеймс. Джеймс мне ничего не сделал после подвала, он держит слово, как ни странно для такого. Это кто-то мельче. Злее. Тот, кому ты насолил и кто не смеет тронуть тебя самого.

Сэт молчал — имя всплыло само, и Лисса увидела его у него на лице.

— Дэн, — сказали они одновременно.

Судзу подтвердила к вечеру — Судзу подтверждала всё, за что бралась.

— Я проверила, — сказала она за щербатым столом, по обыкновению глядя в планшет, но Сэт уже умел читать в её ровности напряжение. — Дэн Съенто-Пачин последние две недели передавал что-то через младшую прислугу в долинную почту Наоке. Прямых доказательств нет, я не вижу содержимого. Но схема ясна: он не может тронуть тебя — после подвала и огня боится, как боятся все. И он нашёл, что может тронуть рядом с тобой. — Она подняла глаза, и в холодном взгляде было что-то жёсткое. — Это, к слову, умнее, чем я ждала от Дэна. Бить не по тебе, а по той, кем ты дорожишь, — так бьют по-настоящему злые и по-настоящему трусливые. Своей рукой он бы не справился. А чужой рукой клана Наоке — справится играючи. Клан сам сделает то, чего Дэн хочет: уберёт от тебя Лиссу. И руки его будут чисты.

— Значит, я разберусь с Дэном, — сказал Сэт ровно, и в этой ровности было что-то, от чего Лук поёжился.

— Не разберёшься. — Судзу отрезала это спокойно. — Тронешь Дэна — дашь кланам повод, какого они ждут: вот, бесклановый огненосец нападает на наследников, опасен, надо унять. Ты сам загонишь себя туда, куда тебя гонят. Дэн на то и рассчитывал. Он подставил не Лиссу — он подставил тебя, через Лиссу, под твой же гнев. — Она помолчала. — Не давай ему этого. Самое злое, что ты можешь сделать Дэну, — выиграть. Так выиграть, чтоб его донос обернулся пшиком. А для этого Лиссе нельзя уезжать. И вот тут, — она перевела взгляд на молчавшую всё это время Лиссу, — решать уже не нам.