Наставник Дзёген принял Сэта на следующее утро — и то, что принял вообще, само по себе было странно.

За Сэтом прислали вежливо: господин Дзёген Наоке просит послушника Миккона уделить ему время. Сэт пошёл, читая ловушку в каждом слове, но ловушки не было. В гостевых покоях пахло стылым камнем и незнакомым ладаном — сухим, смолистым, долинным, не академическим. Старик ждал один, без свиты, в простом тёмном дорожном платье, сидевшем на нём как облачение. Сэт прочёл его тем, под глазами, прежде чем разглядел лицо: течение ровное до жути, спрессованное годами в одну гладкую, экономную линию, без единого лишнего завитка, — так течёт сила у того, кого учили дольше, чем Сэт жил. И только потом проступило само лицо: сухое, тёмное, с одной глубокой морщиной меж бровей, которую выучка не стёрла, потому что вдавили её не годы. Старик разглядывал его тем же оценивающим взглядом, каким, должно быть, разглядывал когда-то трёхлетнюю Лиссу, прикидывая, что из неё выйдет.

— Так вот ты какой, — сказал он наконец, не зло. — Бесклановый. Пятый кю, как мне доносили, — а уже со-дан, как я вижу сам. Огненосец, про которого гудит вся Академия. — Он чуть склонил голову. — Я ждал увидеть наглеца, соблазнителя, кого-то, кто вскружил моей девочке голову блеском. А вижу… — он помедлил, подбирая, — вижу приютского волчонка, который всю жизнь учился не попадаться. Ты не вскружил ей голову, Миккон. Ты для этого слишком пуганый. Что же тогда? Чем ты её взял?

— Ничем, — сказал Сэт честно. — Я её не брал. Она сама пришла.

Что-то дрогнуло в сухом лице старика — Сэт увидел тем, под глазами, как качнулось в нём ровное течение.

— «Сама пришла», — повторил Дзёген тихо. — В том-то и беда, мальчик. Наследницы Наоке не приходят сами. Никуда и ни к кому. За них приходит клан. Так было пятнадцать поколений, и так должно было быть с Лиссой. Я растил её безупречной: лучшая скорость за век, родовая школа, расписанная судьба, достойный жених, славное место в сезоне. Всё, чего может желать кровь. — Он сцепил сухие руки. — А она по утрам бегала к воде драться с тобой. И, что хуже драки, — она у тебя чему-то училась. Я видел её последние бои, мне прислали записи. Она дерётся иначе. Не хуже — иначе. В ней появилось то, чего родовая школа не даёт и дать не может: она стала видеть себя со стороны, сомневаться, выбирать. — Старик посмотрел на Сэта в упор, и в усталых глазах его была не злость — горе. — Ты понимаешь, что ты с ней сделал, волчонок? Ты научил наследницу Наоке хотеть. А наследница, которая хочет, — больше не сокровище клана. Она человек. А людьми кланы не торгуют так гладко, как сокровищами.

Сэт молчал долго — он пришёл сюда, ожидая угроз, шантажа, той же грязи, что в подвале, а получил исповедь усталого человека, который любил Лиссу по-своему и оттого мучился сильнее, чем мучил бы её враг. И это было тяжелее любой угрозы.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он наконец.

— Странное дело — не знаю. — Дзёген усмехнулся сухо. — Будь ты прежним пятым кю, я велел бы тебя выпороть и забыть. Будь ты наглецом — купил бы или сломал. Но ты со-дан, огненосец, тебя боится половина Академии, и за тобой, говорят, присматривают кураторы, а может, и кто повыше. Тронуть тебя — себе дороже. — Он встал, прошёлся по покоям. — И главное — Лисса. Если я увезу её силой, выдам за Хидэо, верну в долину, — я получу назад сокровище. Но Лиссы в нём уже не будет. Будет красивая мёртвая кукла, которая до конца дней станет смотреть на меня глазами той, кого я убил из любви к крови. Я стар, Миккон. Я растил её с трёх лет. Я не хочу провести остаток дней под этим взглядом.

Он остановился у окна, спиной к Сэту.

— Поэтому я предложу ей выбор. Один. Тот, какого Наоке не предлагали наследницам пятнадцать поколений. — Голос его был ровен и страшен. — Турнир. Она хотела на него — против воли клана, как когда-то против воли клана вышла на тебя на показательных. Хорошо. Пусть выйдет. Пусть представит Наоке на большой арене, при всех. Если она дойдёт до вершины сетки — если докажет, что её своеволие не блажь, а сила, что-то, чему ты её научил, делает её не хуже, а лучше клановой куклы, — тогда я вернусь в долину и скажу старшим, что наследница заслужила право выбирать сама. И жениха, и Путь, и… — он помедлил, — и общество. Даже твоё. Я выдержу их гнев. Я стар, мне терять нечего, кроме неё.

— А если не дойдёт? — спросил Сэт, и сердце у него стучало.

— Если не дойдёт — она едет домой. В тот же день. Венчается с Хидэо до конца сезона. И к воде больше не приходит никогда. — Дзёген обернулся, и лицо у него было каменное, родовое, то, каким он, должно быть, оглашал приговоры пятнадцать лет. — Это не жестокость, волчонок. Это самое милосердное, что я могу. Я даю ей шанс, которого не давали никому до неё. Один. На арене. Заработанный, не вымоленный. Так в нашей крови добывают всё, что стоит того, чтобы иметь. — Он помолчал. — Передай ей. От меня она такое примет в штыки, из гордости. От тебя — может, услышит.

Сэт хотел уйти, но что-то держало его — то, что он видел нутром, в усталом течении старика, и о чём не мог не спросить.

— Вы сказали, растили её безупречной, — проговорил он. — А её мать? Лисса о ней не говорит.

Дзёген замер, и впервые за весь разговор сухое родовое лицо дрогнуло по-настоящему, как трогается лёд по весне, — глубоко, изнутри.

— Её мать тоже была наследницей, — сказал он тихо. — До Лиссы. И тоже однажды захотела сама — не жениха, не Путь, а просто захотела, по-человечески. Клан не дал ей шанса, какой я даю Лиссе. Клан не дал ей ничего. Сломал, выдал, вернул в долину красивой мёртвой куклой. Я смотрел на это молодым наставником и молчал — кто я был, чтоб спорить с кровью. Она угасла к тридцати. Просто перестала быть, оставшись жить. — Старик отвернулся к окну. — Я растил Лиссу с трёх лет и поклялся себе, что с ней так не будет. Что я дам ей хотя бы шанс, какого не дали матери. Вот и весь мой секрет, волчонок. Я не милосердный. Я просто один раз в жизни видел, что бывает без милосердия, и не хочу увидеть второй раз — теми же глазами, на той же крови. — Он помолчал. — Так что не думай, будто я тебе враг. Я, может, единственный во всём клане, кто втайне хочет, чтоб моя девочка дошла до вершины. Только сказать ей этого я не вправе. Скажешь ты.

Сэт смотрел на старика и понимал, что пришёл сюда судить, а уходит, не смея этого делать, — потому что Дзёген оказался не тюремщиком, а таким же, как Гелла, как Чджа: человеком, который любит так, как умеет, в клетке, которую не он построил.

Лисса не приняла в штыки — она засмеялась, коротко, зло, и в смехе её было больше слёз, чем в любом плаче.

— Один шанс, — повторила она, когда Сэт пересказал ей разговор у воды, в сером предрассветном часу, который теперь мог оказаться одним из последних. — Дзёген верен себе. Он всю жизнь любит меня вот так — давая ровно один шанс и называя это милосердием. — Она отёрла глаза резко, сердито, будто слёзы были предательством. — Знаешь, что самое скверное? Он прав. Это правда милосердие по меркам клана. Другую наследницу за такое уже везли бы в долину под замком. А мне дают арену. Дают выйти и доказать. Это, по нашей крови, почти любовь.

— Ты дойдёшь до вершины? — спросил Сэт.

— Не знаю. — Она сказала это честно, и честность была страшнее похвальбы. — Сетка большая, Миккон. Там старшие даны, там чужие кланы, там те, кого готовили к турниру годами, как готовили меня, только без бунта в голове. Я хороша. Я, может, лучшая из молодых скоростников. Но «лучшая из молодых» не значит «дойду до вершины». На вершине ждут мастера. — Она помолчала. — А ещё там ждёшь ты. И вот это — самое злое в замысле Дзёгена, он этого, может, и не задумывал, а вышло. Сетка одна. Рано или поздно, по баллам и жребию, она сведёт меня с тобой. И тогда мне придётся выбирать: дойти до вершины, переступив через тебя, — или уступить тебе и поехать в долину к Хидэо. — Голос её сорвался. — Он подарил мне выбор и тут же отравил его тобой. Случайно или нарочно — теперь не разберёшь.