Он застыл, и Лук, не разобравшись, въехал ему локтем под рёбра — симуляция отметила касание, и видение пропало, стоило Сэту перевести взгляд, обычный, глазами, как кромка поля сделалась снова ровной, пустой, штатной.

— Ты чего застрял? — пропыхтел Лук. — Я ж тебя достал, ты должен был уйти. Сэт? Ты белый какой-то.

— Видел? — спросил Сэт не своим голосом. — Там, у края. Туман, формы какие-то.

Лук обернулся, поморгал, пожал плечами:

— Не. Поле как поле. — Он встревожился. — Тебе плохо? После испытаний бывает, перенапрягся, говорят. Может, к Токею, пусть глянет?

К Токею он не пошёл — остался на тренажёре, когда Лук, потоптавшись, ушёл, и сделал то, чего делать не стоило, нарочно отвёл взгляд от центра поля к кромке, где модель делалась реже, и стал смотреть тем местом, что видело течение, долго, не мигая, пока в висках не заломило.

И кромка ответила. Там, где никто не глядел, штатная ровная пустота расходилась, как расходится туман, и из неё проступало то ничьё, бесхозное течение — не злое, не живое, просто неоформленное, как вода, не знающая берега. В нём вспухали и опадали смутные формы, недоведённые ни до чего, не то фигуры, не то тени фигур, рождавшиеся из самого того, что Сэт на них смотрел, и истаивавшие, едва он переводил взгляд. Чем дольше и пристальнее он глядел, тем плотнее они делались, тем ближе к чему-то определённому, а стоило отвлечься, и всё опадало назад, в зыбь.

Это было похоже, Сэт поймал себя на сравнении и сам ему ужаснулся, на то, как лепится фигура под рукой скульптора — пока смотришь и трудишься, она есть, отвернулся — потекла. Только здесь не было ни рук, ни скульптора, здесь был только его взгляд. И на один холодный, ясный миг Сэту показалось, что не машина сыплет глюками у кромки, а что-то другое, что у края, где мало смотрящих, мир и вправду беднеет, теряет края, ждёт, чтобы кто-нибудь досмотрел его до твёрдости. И что он, Сэт, сейчас этим взглядом нечаянно лепит то, чего без него тут не было.

Он отшатнулся, моргнул, и кромка схлопнулась в штатную пустоту.

Обслуга тренажёра, зевая, подтвердила то, что он и так знал — машина старая, у кромки модель «сыплется», ресурс подтягивают с запозданием. «Глюки оборудования, не бери в голову, послушник, тебе ж в центр поля, а не по углам шарить». И Сэт почти поверил — глюки так глюки, машина и впрямь была не первой свежести. Почти. Потому что в том ничьём, бесхозном течении у кромки было ровно то же, что в недопроявленной силе Юки, вещи, которым не хватало смотрящего, теряли края. И ещё потому, что глюк оборудования не делается плотнее оттого, что на него смотришь. А этот — делался.

Он не сложил тогда этих двух наблюдений в одно — не сумел, не было ещё чем складывать, — но оба легли в нём рядом, тихо, где-то в подсознании.

Вечером в F7 Юки сидела за их щербатым столом — молча, с краю, как привыкла, и Сэт видел, что Токей уже принял её по неписаному закону корпуса, не спрашивая, кто и откуда, поставил перед ней тарелку, придвинул, буркнул что-то насчёт того, что на Пути Боли все свои, и снова занялся склянками. Лук, обрадованный, что в F7 появился кто-то ещё более потерянный, чем он сам, опекал новенькую с неловким усердием. Одна Судзу разглядывала Юки поверх планшета цепко, как разглядывала всё новое.

— У тебя нестабильное течение, — сказала она наконец, без обиняков, как говорила всегда. — Я не вижу его, как Миккон, я считаю по косвенным признакам — по тому, как ты держишь ложку, как реагируешь на свет, на звук. У тебя сбоит обратная связь, то есть, попросту, мир до тебя доходит с перебоями. — Юки сжалась, привычно ожидая «порченой», но Судзу, против обыкновения, не вынесла приговора. — Это переменная, которую я пока не вычислила. — И помедлив добавила. — А я не люблю переменных, которых не знаю. — Снова помолчав, прибавила то, что у неё значило высшую степень приязни: — Так что я тобой займусь. Будешь моей задачей. Радуйся, я задачами не разбрасываюсь.

Юки, не понимая ещё, что её только что приняли, переводила взгляд с одного на другого — с Токея, молча подвинувшего ей хлеб, на Лука, на холодную Судзу, на молчаливого Сэта, — и застывшее лицо её понемногу оттаивало, проступало из-под маски, как проступает из тумана берег, когда наконец есть кому на него смотреть.

— У вас тут всегда так? — спросила она тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, недоверчиво, как спрашивает тот, кому добро всю жизнь доставалось через подвох. — Чтоб вот так. Без платы.

— Тут F7, — отозвался Токей, не отрываясь от тарелки. — Корпус тех, кто не вписался, на двери так и написано, а ниже даже кто-то приписал — «и горды этим». — Он наконец поднял голову, и улыбка у него была усталая и тёплая. — Платы нам точно не нужно. На Пути Помощи плату не берут — мы тем и порчены, что отдаём задаром, а себе не оставляем. Зато, — он подмигнул, — нас за это никто и не трогает, что взять с того, у кого и так всё розданное.

Сэт глянул на друга и впервые подумал о нём не как о соседе и не как о целителе, что латает ему рёбра, а с тихой, неудобной нежностью, ведь Токей поддерживал их всех — Лука, теперь Юки, его самого, — поддерживал постоянно, не считая и не требуя, и было в этом что-то и прекрасное, и тревожное разом, будто он тратил себя по капле туда, откуда не возвращается. Поддержать других умеет, а до себя руки не доходят. Сэт отогнал тревогу — мало ли что лезет в голову на ночь, — но она не ушла совсем.

А сам Сэт сидел и думал о том, что за этот стол, к фрикам, к тем, кто не вписался, прибиваются всё новые потерянные, и что у каждого из них своя странность, которую снаружи зовут порчей. И что, может быть, неспроста седьмой корпус стоит на самой кромке купола, у того края, где, как у кромки тренажёрного поля, вещи теряют определённость. Он не доводил мысль до конца, не умел ещё, — но впервые ему пришло в голову, что F7 не свалка невписавшихся, как считала вся Академия и как поначалу считал он сам, а что-то другое, что их собрали здесь, у края, не случайно.

Поздно ночью, уже засыпая, он услышал под потолком ровный голос Эйро — не общее объявление, а тихое, адресное, какие ИИ давал редко:

«Послушник Миккон. По итогам сквозных испытаний и решению куратора Чджа Мина вам надлежит явиться на дополнительную аттестацию по Пути Боли. Через семь дней. Зал у воды».

Сэт сел на койке — аттестация по Пути Боли — та самая проверка кю, что сверяет ступень тестом и ритуалом, после которой кю мог сдвинуться. Семь дней. Зал у воды — тот самый дряхлый нижний зал, где он каждое утро встречал Лиссу.

Он лёг обратно и долго смотрел в темноту. Где-то под грудиной тлело тёмное, дожидаясь своего часа. У кромки тренажёрного поля клубилось свободное течение, теряя края, за щербатым столом F7 оттаивала недопроявленная девочка. А через семь дней его, приютского пятого кю, впервые за всё время позовут не прятаться и не выходить дураком на чужой Путь, а показать, чего он стоит на своём, и от этой мысли Сэту было страшно и нетерпеливо разом, как бывало теперь всё чаще с тех пор, как он перестал быть пустым местом и стал переменной, которую все хотят досчитать.

«Кто хоть раз увидел верно, тот после не учится — он вспоминает увиденное».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Семь дней до очередной аттестации Сэт прожил как в горячке, и горячка эта была не от страха, а от того, что каждое утро происходило нечто, от чего теснило в груди и пересыхало во рту. По старой привычке, он откладывал обдумывание этого на потом, — только «потом» в эти дни приходило само, не спрашивая.

Лисса гоняла его злее обычного. Аттестация по Пути Боли её не касалась — её, наследницу Наоке, проверяли иначе, в клановом крыле, по фамильным ритуалам, — но она зачем-то взялась готовить Сэта так, будто это её саму выставляли через неделю, и в напоре её было что-то яростное и личное, чего Сэт не понимал, а спросить не решался.

— Ты читаешь меня лучше с каждым днём, — сказала она на четвёртое утро, остановившись посреди серого круга, тяжело дыша, — и всё равно проигрываешь каждый раз, потому что прочесть мало. Ты видишь, куда я пойду, на полмгновения раньше, а сделать с этим ничего не успеваешь, пока твоё медленное тело туда доберётся, меня там уже нет. — Она отбросила со лба прядь, и в холодных её глазах стояла досада, обращённая, странным образом, не на него, а на себя. — Я не понимаю, как тебя дотащить. Скорости я тебе не дам, у тебя её нет и не будет, а чтения мало.