— Не нравится, — признался Сэт. — Я всю жизнь учился, чтоб меня не замечали, и хорошо это умел, — а теперь разучиваюсь, и не по своей воле.

— А мне всю жизнь не давали спрятаться, — отозвалась Лисса, и в ровном голосе её мелькнула давняя горечь. — Наследница Наоке у всех на виду с трёх лет, каждый шаг на свету, под ровный счёт клана. — Она усмехнулась криво. — Вот и выходит, что тебя прятали, меня выставляли, а маемся мы об одном и том же. Тебя тянет назад в тень, меня — хоть раз постоять там, где не смотрят. Может, поэтому и сходимся тут, до света, где на нас не смотрит никто.

Сэт молчал, потому что она сказала то, чего он сам не сумел бы назвать, а врать или отговариваться при ней не получалось. Это уже были их негласные правила. Серый рассвет вставал за куполом, вода внизу из чёрной делалась оловянной, и в этот час их и вправду не видел никто — только они друг друга, и оттого, может, видели лучше, чем кого-либо в своей жизни.

— Будь осторожен с этой заметностью, Миккон, — сказала Лисса, и голос её снова стянулся в ровную нитку. — Я выросла на свету и знаю, чем он опасен. Когда на тебя смотрят все, обязательно найдётся тот, кто смотрит прицеливаясь. — Она помолчала. — Джеймс не из тех, кто бьёт первым, он из тех, кто ждёт, пока ты вырастешь настолько, чтобы тебя стоило срезать, а ты, кажется, как раз дорастаешь. Поторопись стать сильным. Заметным ты уже стал, так что теперь это гонка на выживание.

Девушку он впервые увидел на занятии Синкая, через несколько дней после испытаний.

Курс Эволюции у Пути Боли был маленький — Боль малочисленна, на Путь, где рост медленнее всего, шли немногие, — и Сэт давно знал в лицо каждого из своей жалкой горстки: вечно нервного Лука, двух молчаливых братьев с дальней резервации, ещё троих, державшихся особняком. Так что новенькую он заметил сразу, едва вошёл, и заметил не глазами — тем, другим, что включалось само — рядом с привычными течениями чужой силы появилось новое, незнакомое, и оно было странным.

Она сидела с краю, отдельно ото всех, маленькая, худая, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом, которое Сэт сперва принял за спокойное, а потом понял, что не спокойное — застывшее, как застывает лицо у того, кто давно научился ничего им не показывать. Он знал это выражение — сам носил такое восемнадцать лет.

— Юки, — представил её Синкай классу тихо, без церемоний. — Переведена с дальней резервации. Путь Боли. Прошу любить и жаловать, хотя впрочем, на нашем Пути это просьба заведомо невыполнимая, так что просто не трогайте. — Усталая, привычная его шутка, на которую никто не засмеялся.

Урок в тот день Синкай вёл о пределах тела — о том, докуда послушник Боли может тянуть свою силу, не сорвавшись, — и под конец, как с ним бывало, ушёл в сторону от учебника, в те тихие свои оговорки, за которые его и считали чудаком.

— Вам говорят, что тело — это предел, — произнёс он, глядя поверх голов, в стену, будто там было написано что-то, видное ему одному. — Дальше тела не шагнёшь, не обживши его, и это правда для тех, кто не пробовал границы на прочность. — Он помолчал. — А кто пробовал преодолеть границы по-настоящему, всем своим естеством, до края, тот однажды замечает — край-то подаётся. Не всегда и не для всех, но подаётся. Тело твёрже мысли, мысль твёрже мира — так нас учат, и так удобно думать. — Усталые глаза его на миг остановились на Сэте и тут же ушли. — А бывает наоборот, бывает, мир оказывается мягче, чем кажется тем, кто не сделал миру ни одного вызова. Запишите, нет, не в тетрадь, просто запомните, когда-нибудь пригодится. — И, спохватившись, вернулся к пределам тела, к тому, что положено, оставив класс в недоумении, а Сэта с ещё одним зерном, легшим рядом с прочими.

Странным в новенькой было вот что — её течение силы то всплывало, то снова пряталось. Сэт смотрел на неё своим особым зрением весь урок и не мог понять — Унды её словно мерцали, проступали ясно и тут же истаивали в туман, делались зыбкими и неверными, будто кто-то держал её энергию не крепко, а сквозь сон. Он никогда такого не видел. У всех — у Лиссы, у Токея, у мастера на испытаниях — оно лежало плотным руслом, а у Юки расплывалось по краям, как отражение, если тронуть воду.

После урока он, сам не зная зачем, задержался. Юки собирала вещи медленно, последней, явно дожидаясь, пока класс схлынет, — старая повадка тех, кто привык выходить, когда никого нет, чтобы не толкаться, не попадаться никому на глаза, не быть. И когда они остались вдвоём, она вдруг подняла на него застывшее лицо и сказала ровно, без вопроса:

— Ты на меня весь урок смотрел. Не глазами.

Сэт замер.

— Не бойся, — продолжала она так же ровно, разглядывая его в упор тёмными, слишком взрослыми для её лица глазами. — Я тоже так умею. Чуть-чуть. У нас на резервации это называли «дурным глазом» и за это били, я всегда думала, что я одна такая порченая. — Тень чего-то прошла по застывшему лицу и тут же ушла. — А ты, выходит, тоже видишь, как течёт. Тогда скажи мне, раз видишь, что со мной не так? Почему оно у меня как будто не до конца сформированное, как недопроявленное. Меня и сюда-то перевели потому, что на резервации не смогли понять, отчего я не расту, все растут, а я стою. Будто меня кто-то сдерживает.

— Не знаю, — сказал он наконец, честно. — Я такого не видел ни у кого: у всех течение плотное, а у тебя мерцает, истаивает по краям. — Он помолчал. — А болит у тебя как? На Пути Боли всё идёт через боль — ты её вообще чувствуешь?

Юки посмотрела на него долго.

— В том и дело, — сказала она тихо. — Не всегда. Иногда как все, а иногда трону горячее или порежусь — и не сразу пойму, моя это рука или нет. Будто меня саму то включают, то выключают. — Застывшее лицо её на миг дрогнуло, и из-под него проступило что-то очень детское, испуганное. — Ты только не говори никому, ладно? А то опять решат, что порченая. Я устала быть порченой. Я просто хочу понять, что со мной.

— Не скажу, — сказал Сэт. И, подумав, прибавил то, чего ему самому когда-то так не хватало услышать: — И ты не порченая. Я тоже всю жизнь думал, что во мне уродство, а недавно мне сказали, что, может, это не уродство вовсе. Я пока не верю до конца — но, может, и про тебя так.

Юки молчала, разглядывая его, будто взвешивала его слова, как монету проверяют на зуб.

— На резервации был один старик, — сказала она наконец, тихо, словно через силу. — Древний совсем. Он говорил странное, будто таких, как я, раньше не выкидывали, не списывали со счетов, а берегли, что недопроявленные, мол, ближе к чему-то, чего остальные не видят. Его за это считали выжившим из ума, и меня заодно. — Она пожала худыми плечами. — Я не верила, ведь кому хочется быть тем, кого опасаются вместо того, чтоб любить. Но ты вот тоже видишь не глазами и не откидываешь эту способность. — Тёмные глаза её на миг блеснули чем-то незастывшим. — Может, старик и не совсем спятил.

— Может, — сказал Сэт и не стал обещать большего, потому что обещать не умел и не любил. — Пойдём. У нас в F7 за столом место есть. Там все… ну, такие, кто не вписался, и никто никого не зовёт порченым.

И Юки, помедлив, пошла за ним — последней из класса, как привыкла, но впервые, кажется, не одна.

Странности на этом не кончились — напротив, будто новенькая принесла их с собой.

Через день после её появления в учебной симуляции случился сбой. Сэт был там — отрабатывал с Луком связки на тренажёре боя, в той самой дополненной реальности, какой Академия растила послушников, не калеча их по-настоящему, и в какой-то миг, на краю смоделированного поля, там, куда не смотрел никто из бойцов, уловил тем чутьём, помимо глаз, нечто, чего в симуляции быть не могло — течение без источника. Сила, ничья и бесхозная, клубилась у самой кромки поля, где модель делалась реже и беднее, потому что туда никто не глядел, и в этом клубящемся ничьём течении проступали и тут же истаивали смутные формы, не доведённые до конкретики, эфемерные, как недодуманная мысль.