— Постойте! Но он же не прошёл экзамен, вы сами его прервали! Пятый кю не может…

Но куратора в комнате уже не было, Окабэ наморщил лоб, прикрыл глаза — и просто исчез, так и не сказав ни слова, ведь Путь Стремительности позволял мастеру не только рвать пространство, но и мгновенно переноситься в любое знакомое ему место.

Корч остался один на один с опустевшим креслом и подписанным приказом. Экзамен целого курса оборвался на первом же кандидате, на слабейшем, и что проверяющий разглядел в той провальной попытке давно списанного мальчишки, Корч не понимал. Понимал он одно — холодок под лопатками не отпускал, будто он чудом не прошёл мимо того, чему в Академии давно отвыкли давать имя. Корч поёжился, сунул приказ в папку и тяжело поднялся к себе.

Выныривать из метаката — всё равно что заново родиться, только наизнанку: тебя выкручивает, протаскивает медленно сквозь какой-то зудящий жар, и держатся на ногах после этого не все. Сэт удержался, поморщился, и только; кое-как расправил плечи, выдавил из побелевших губ что-то отдалённо похожее на вежливую улыбку в сторону пустого визостекла — порядок есть порядок — и, не дожидаясь больше ничего, дал дёру к себе.

Боль он научился носить как вторую кожу, иначе на Пути Боли нельзя.

То тепло, тот уголёк на кромке сознания — почудилось, решил он, перегрузка, не более, на пятом-то кю чего только не привидится, когда тебя суют в симуляцию не по росту. Сэт сбросил последние ошмётки дополненной реальности, и мир стал прежним — облупленный коридор, гул вентиляции, чужие голоса за стеной, всё своё, привычное, безопасное. Незачёт он переживёт, это даже спокойнее — никто ничего от тебя не ждёт, и ты, стало быть, никого не подводишь.

По дороге к себе он уже прикидывал, как оно всё сложится дальше. Доучится оставшиеся месяцы, вытянет, может, на четвёртый кю, а может, и не вытянет, невелика разница, а потом куда-нибудь, где не спрашивают про клан и даны: таскать красную сталь на верфях или стоять на воротах склада, всё равно. Тихо и незаметно, по старой привычке. Такая жизнь не пугала его ни капли, пугало совсем другое — оно ныло в груди на манер старого ушиба и упрямо бубнило, что так нельзя, что он рождён не для того. Сэт придавил его, как давил всегда, мечтать — занятие для тех, у кого есть запас прочности, а у него отродясь никакого запаса не водилось.

К общему сбору он опоздал почти намеренно. Имена зачисленных в Академию объявляли вслух, при всех, — древняя традиция показательной похвалы, гордость школы. Раз в несколько лет кому-то из выпускников улыбалась удача, и тогда весь актовый зал гремел овациями, а директор сиял так, словно это его собственный сын прорвался наверх. Сэт встал в самых задних рядах, у двери, где сквозило из коридора и духота зала едва доставала, и думал только о том, как бы улизнуть раньше, чем начнут расходиться.

На сцене директор Па-вел — грузный, с цепким взглядом и нездоровой бледностью человека, который слишком много переживает за чужих детей, — зачитывал список. Имена клановых. Съенто-Пачин. Наоке. Знакомые фамилии, за которыми стояли деньги и кровь поколений. Зал вежливо аплодировал, а в первых рядах надменно кивали те, кому всё это полагалось по праву рождения.

А потом Па-вел запнулся.

Он поднёс планшет ближе к глазам, перечитал строку, нахмурился, открыл рот, закрыл — и наконец прочитал, медленно, с явным недоверием к собственному голосу:

— … и, по особому распоряжению куратора Окабэ Киичи, в Академию эволюции зачисляется… послушник Пути Боли. Сэт Миккон.

Зал замолчал — оглушительно, разом, — а потом обернулся, весь и сразу, и на Сэта глянули сотни лиц, на каждом из которых удивление быстро скисало в насмешку, а у иных — во что-то куда злее насмешки. Беспризорник, пятый кю и в Академию. Где-то в первых рядах коротко и презрительно рассмеялся юноша в дорогом, шитом точно по фигуре кителе — кто-то из Съенто-Пачин, Сэт не разобрал, кто именно, — и смешок тут же подхватили соседи.

Один Па-вел на сцене не улыбался. Сэт видел его поверх обернувшихся голов: директор смотрел в зал с тревогой человека, понимающего, как это событие перевернёт мир отдельно взятого мальчишки. Приютских Па-вел единственный никогда не срезал на людях — это в школе знали даже самые мелкие.

В лицо плеснуло жаром, ладони враз отсырели, и сотни взглядов легли на него разом — почти физически, как тепло того чужого костра с трибун, только теперь костёр развели вокруг него самого, не спросив. Стена незаметности, которую он выкладывал всю сознательную жизнь, осела беззвучно, в один миг, и он стоял у двери — видимый весь, каждому.

— Боли, говорят, да ещё и пятый кю… Беспризорник, — долетел до него обрывок чьего-то шёпота. — Окабэ, видать, совсем рассудок растерял. Куда катится Академия, если туда тащат всякий мусор из приютов.

— А может, это шутка такая? Просто проверка. Отчислят его через месяц, вот увидишь.

Сэт умел не замечать подколки и подобные шепотки, ровно с тем же идеальным равнодушием, как и не чувствовать боли, чему выучился когда-то давно. Не помня себя, пытаясь держать самообладание, по-прежнему не выделяясь даже малостью, он выскользнул за дверь. И лишь когда прохлада коридора ударила в лицо, он понял, что уже почти бежит. Позорно отступая от того, чего втайне, даже для самого себя, желал всем своим естеством.

И где-то очень глубоко, под загнанной радостью, вперемешку с желанием провалиться сквозь пол и исчезнуть, снова шевельнулась мысль, которую он гнал весь день.

Однажды. Хоть раз.

Приют всегда вставал рано, а в это утро и тем более. Все отправляли послушников, прошедших экзамены. Лишь немногие способны были преодолеть предрассудки и пробиться вверх по самой престижной дорожке. И соприкоснуться с такими выпускниками желали все. Поэтому Сэт, промучившись всю ночь, встал гораздо раньше других. Чтоб не быть на виду.

Ещё лежа на узкой койке, он смотрел на вызубренную трещину на потолке, похожую на разветвлённую, хаотичную молнию и думал о том, куда заведёт его, начинающееся сегодня путешествие. В какой из тупиков молнии он попадёт, растворившись в серости давно не крашенного потолка? Он пытался отыскать в себе хоть какой-то отклик — радость или хотя бы волнение, испуг на худой конец. Но внутри было всё вызжено, ровно и пусто, как в сотне начинающихся до этого дней. Может ничего и не изменилось, а это был лишь странный сон?

Прожив в стенах детдома восемнадцать лет, где его когда-то оставили даже без намека о матери, лишь с одним именем, которое будто в насмешку всё-таки оставили при нём, он научился не плакать, не ждать и не чувствовать. И лишь с этим наследством он теперь уезжал отсюда.

— Уезжаешь, значит. — В дверях спальни стояла матрона Гелла, сухая, скупая на эмоции женщина, которую Сэт ни разу не видел улыбающейся. Он сразу понял, что она по своему, по особому переживала его отъезд, хотя она всего-лишь будто невзначай терла руки о край фартука. — Ну, поезжай, раз уж как обычно встал спозоранку. И не возвращайся сюда, слышишь? Кто отсюда выбрался, тот возвращаться не должен, не правильно это будет.

Сэт кивнул, ничего не ответив. Он умел услышать в её чёрствости то тепло, которое таилось за строгостью взгляда, и большего от Геллы ждать не стоило. Его это тоже устраивало.

В коридоре его догнал мальчишеский топот, уже перед самым выходом.

— Сэт! Сэт, постой! — Мика выскочил из-за угла, заспанный, в мятой пижаме, и сунул ему в ладонь что-то маленькое — кривую фигурку, вырезанную из обмылка, отдалённо похожую на рыцаря с мечом. — Это тебе. Чтоб ты там это… чтоб Рыцарем… стал. Настоящим! Ты ведь станешь, да?

Сэт смотрел на неказистого мыльного человечка в своей ладони и не находил слов — никто никогда ничего не дарил ему.

— Ты бы шёл спать, рано ещё совсем… — сказал он наконец, хрипло, и, помолчав, прибавил то, чего сам от себя не ожидал: — Спасибо, Мика, я, это… наверное… попробую, ага…