В комнате стало тихо. Токей перестал собирать склянки, Судзу подняла бровь, а Лук, бедный Лук, побледнел так, что веснушки на нём проступили, как сыпь, и пролепетал то, что подумали, должно быть, все четверо разом:

— По четырём чужим? Это как же… Боль — против Силы? Я ж… я ж и по своей-то еле тяну.

Сэт ничего не сказал. Он стоял с курткой в руках и думал не о Силе и не о Стремительности — думал о том, что через десять дней его, прятавшегося всю жизнь по задним скамьям, выставят на всеобщее обозрение по всем пяти Путям сразу, на виду у целой Академии, у кураторов, у клановых, у Джеймса Съенто-Пачина. Прятаться больше не дадут. И где-то под этой ясной, холодной тревогой тлело, против всякого здравого смысла, что-то очень похожее на нетерпение.

На верхней галерее, у клановых окон, часом раньше стоял человек и смотрел вниз, на воду, на двоих, расходящихся в рассветном сером. Стоял спокойно, заложив руки за спину, с тем ровным, ничего не выражающим лицом, какое бывает у того, кто привык наблюдать и не торопиться. Джеймс Съенто-Пачин любил рассвет — в этот час Академия спала, и видно было то, чего днём не разглядеть за толпой.

А разглядеть нынче утром было что: наследницу Наоке, тайком, без свидетелей, сходящую с приютским с задней скамьи. Джеймс не улыбнулся, он вообще улыбался редко. Просто отметил увиденное, аккуратно, как отмечают ход в долгой партии, и убрал на потом. Спешить ему было некуда, спешат те, у кого мало ходов, а у Джеймса Съенто-Пачина ходов было в достатке.

От автора:

Друзья, если вам понравилось, не забывайте ставить лайки, добавлять книгу в библиотеку, писать комментарии.

'Слабый бережёт себя и потому остаётся целым и пустым.

Сильный тратит себя и потому пустеет иначе'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

К встречам на рассвете Сэт привык быстрее, чем привыкал к чему-либо в жизни, и это само по себе должно было его насторожить, потому что всему хорошему он привык не доверять.

Десять дней до сквозных испытаний таяли, и каждое утро, пока Академия спала, он спускался к нижнему залу у воды, и каждое утро Лисса уже была там — стояла в центре серого круга и разминала запястья тем же скупым отсчётом, будто и не уходила вовсе. Они не говорили лишнего. Они дрались, потом разбирали, потом снова дрались, и серый рассвет за куполом понемногу вставал, и вода из чёрной делалась оловянной, а после розовой, и в этот час они расходились — она наверх, он вниз, — пока кто-нибудь не успел их увидеть.

И всё-таки кое-что менялось, медленно, так, что ни он, ни она не назвали бы это вслух.

На третье утро Сэт впервые достал её дважды за бой — это не было то случайное первое касание, а по-настоящему, прочитав наперёд две связки из трёх. Лисса не разозлилась. Она остановилась посреди круга, тяжело дыша, и долго смотрела на него тем голодным, цепким взглядом, какого он у неё не знал прежде, а потом сказала: «Ещё раз. Медленно. Покажи, где ты увидел». И он показал — как умел, спотыкаясь, заходя с середины, — где у неё перед второй связкой сбивается дыхание и где она по привычке смотрит туда, куда сейчас ударит, на пол-удара раньше, чем надо. Она слушала, не перебивая, с тем же напряжённым вниманием, с каким, должно быть, в детстве слушала родовых наставников, и Сэт с тихим изумлением понял, что наследница Наоке, у которой было всё, чего у него никогда не водилось, сейчас учится у него, у приютского пятого кю, тому, чему её не научили лучшие в клане.

В то утро бой шёл иначе, чем в первые дни. Лисса вышла злая — не на него, на себя, на ту привычку ронять плечо, которую он в ней вскрыл и которую она третьи сутки силилась изжить, но не могла. Она пошла на него без разминки, сразу в полную скорость, какую позволяли дряхлые системы, и серый круг под её шагами смазался в одно росчерк-движение. Сэт не видел руки — рука приходила оттуда, где её ещё не было. Он не пытался её видеть. Он смотрел чутьём под глазами, тем местом, что включалось само, на течение направленной силы в её Ундах, на то как сила сбегалась к ногам перед рывком, как на самом конце разгона у неё всякий раз дёргалось вверх правое плечо — новая привычка, наросшая взамен старой, которую она давила. Он шагнул не от неё, а в этот дёрг, в зазор, оставленный новой её поправкой, и раскрытая ладонь его легла Лиссе под локоть прежде, чем удар дошёл до цели.

— Раз, — сказал он тихо.

Она отлетела, выправилась, и в гладком лице её мелькнула та злая радость, какую он уже научился в ней узнавать. Без лишних слов она пошла снова, и снова он ждал её, теперь в другом месте, потому что она сменила заход, и он это видел, видел, как сила перетекла к левой ноге. И вторая его ладонь легла ей под ребро.

— Два, — выдохнул Сэт, сам не веря, и тут же отступил, потому что Лисса замерла посреди круга, тяжело дыша.

— Покажи, — потребовала она хрипло. — Оба раза. Где ты увидел. Медленно. — И когда он показал, как умел, спотыкаясь, где у неё новая привычка выработалась взамен старой, она слушала, не перебивая, с тем же напряжённым вниманием, с каким в детстве слушала родовых наставников.

— Тебя ведь правда не этому учили, — сказал он, когда она наконец села. — Тебя учили быть быстрее, а ты просишь учить тебя быть… — он запнулся, подбирая, — заметнее для себя самой. Видеть свои дыры. Зачем тебе? Ты и так лучшая на курсе.

Лисса не сразу ответила. Она села на край серого круга, а сидеть вот так, запросто, на полу, наследнице Наоке полагалось не больше, чем плясать на столе, и обхватила колени, и в сером свете лицо у неё опять сделалось молодым и незащищённым.

— Лучшая, — повторила она, и в голосе её не было гордости, была усталость. — Знаешь, что значит быть лучшей в клане Наоке, Миккон? Это значит, что тебя с трёх лет лепят в победительницу турниров. Не ради тебя — ради славы дома. У тебя расписан каждый бой на годы вперёд, каждый соперник одобрен, каждая победа нужна клану для очков перед другими кланами. Меня не учили драться, меня учили выигрывать назначенное. — Она усмехнулась криво, совсем не как клановая наследница. — А ты однажды вышел на песок, которого тебе не назначали, и не победил, и не сломался, и на миг прочёл меня всю, а я вдруг поняла, что за пятнадцать лет ни разу не дралась с тем, кого мне не подобрали заранее. С тем, кто мог бы меня удивить. — Она подняла на него глаза. — Ты единственный во всей Академии, кого мне не подбирали. И единственный, кого я не могу просчитать наперёд. Вот зачем.

Сэт молчал, потому что сказать ему было нечего, а врать он не умел — это в нём, как выяснялось, замечали все, и Судзу, и теперь Лисса. Он только смотрел на неё, на то, как первый розовый свет ложится ей на скулу, и думал о том, что они с ней, такие разные. Она из замка в долине, где гоняют с трёх лет, он из приюта, где гоняли иначе, оказались в одном и том же капкане с разных сторон, ведь её всю жизнь лепили в исключительную, его всю жизнь учили быть незаметным, и оба они только теперь, на этом сером круге у воды, понемногу разрешали себе быть собой.

На седьмое утро, когда они уже расходились и Лисса свернула к клановому крылу, в переходе у нижнего зала её ждали. Сэт не видел этого, он уходил вниз, к F7, но услышал назавтра от неё самой, и услышал по тому, как ровно, слишком ровно она об этом сказала, что дело худо.

Её встретил не наставник и не родич — её встретил Кант Съенто-Пачин, тот самый, что дрался грязно и на публику, шавка при Джеймсе, и встретил не один, а будто бы случайно, будто бы просто шёл мимо в неурочный час. И сказал, улыбаясь, ровно столько, сколько нужно, чтобы Лисса поняла, что их видели. Видели не раз. Видели, как наследница Наоке тайком, без свидетелей, до рассвета сходится с приютским с Пути Боли — с проклятого Пути, которого в народе боятся, — и сходится не на людях, не на одобренном клановом бое, а украдкой, у воды, как сходятся не для драки.